Пойдем со мной. Жизнь в рассказах, или Истории о жизни - Анна Елизарова

Ею овладела дикая паника, но едва она подумала о том, что погибает, что это, наверное, и есть смерть, которой все боятся, ибо непостижимая она и страшная, как кто-то крепко схватил ее за волосы, вытащил на поверхность и подхватил на руки. Агатка откашлялась, щенок проделал то же самое, дрожа и выпучивая мутно-карие глазки. Ее спасителем оказался Матвей, от имени которого бабушка всегда плевалась и обзывала парня Иродом царя Небесного, и что-то Агатке подсказывало, что этот Ирод был душным козлоом.

– Ты что творишь?! – возопил на нее Матвей, выпучивая глаза, какие-то мутные, словно их затуманивала водочка или что похлеще. – Зачем полезла туда?! Чуть не утонула!

Парня хорошенько потряхивало от эмоций. Вот уж сходил освежиться на минутку!

– Кх! Кх! Не знаю… Кх!

Лицо Агатки было облеплено яркими рыжими волосами, которые, будучи мокрыми, казались почти красными. Матвей перевел дух и убрал их с глаз девчушки.

«А губы-то в точности как у меня… Тьфу ты! О чем думаю?»

Он понес девочку к берегу, а им навстречу уже бежал перепуганный Максим. Он с перекошенным лицом отнял сестру у друга, прижал к себе, шепча: «Господи! Господи!». Вслух же сказал:

– Только бабе с дедом не рассказывай, умоляю! Не расскажешь?

Агатка, слабая от испуга, помотала головой в знак согласия. Потом она услышала такое, отчего уши ее сами собой навострились. Один из приятелей говорил Матвею, смеясь:

– Вот это отец, я понимаю! Спас дочь! Видишь, связь между вами имеется, потянуло тебя именно в эти минуты в море!

– Да, папаша наш! Ха-ха-ха! – одобрительно хлопнул его по спине другой.

– Агатка, это ж папка твой!

– Заткнись, дуак! – огрызнулся на них Матвей.

Он уже и не рад был своему геройству. Искоса посмотрел Матвей на Агатку – та глядела на него во все глаза, восхищенно и пораженно, и словно что-то щелкало за этими глазками, в самом сознании девочки, щелкало, переворачивалось и переключалось от шокирующего известия. Так вот они, папки, какие! Оказывается, у нее тоже есть отец!

* * *

При виде своей так называемой дочери Матвей непроизвольно терялся и по возможности шарахался в ближайшие кусты. Раньше-то он особо и не задумывался, что и правда является ей отцом. Ну, говорят по станице, что его дите, но свечку никто им с Анькой не держал, да и вообще, разве у пятнадцатилетнего мальчика могло все достаточно созреть для того, чтобы вышел ребенок? Вряд ли! Анька с другим нагуляла, вон, с Димкой, например, да только кто ж тому Димке предъявит, он весь из себя правильный и законопослушный семьянин. Ополчились все на него, на бедного Матвея, нашли козла отпущения!

И хоть никто со стороны Агаткиных родственников не предъявлял ему претензий, но подколы друзей и местного бабья имели накопительный эффект и вот вылились в, так сказать, очную ставку отца и дочери. И если раньше Матвей ото всех отшучивался и не брал в голову сей факт, влекущий неприятную ответственность, то после слов приятелей, сказанных при нем девчушке, в нем вдруг что-то щелкнуло. Вот как увидел этот взгляд Агаткин, пораженный и искренний, так и щелкнуло. А что, если и впрямь его дочь? И что ему теперь? Растить девчонку придется? Так он сам живет с мамкою, ни целей в жизни не имеет, ни образования, ничего! В голове, как на одной из тех смешных картинок, сидит обезьяна и бьет в оркестровые тарелки. Ибо нет ничего в башке той. Да еще и Наташка от него беременна, тут уж не отвертишься, мамка с папкой твердо приказали жениться, и теща обещалась дом купить. И невеста та ему уже выговор сделала, что не дай Бог алименты навешают, ей такое счастье не надо, поэтому дельце это он обязан затереть и девчушкин пыл остудить.

А Агатка, шельма мелкая, так и ищет с ним встречи теперь, всюду за братом Максимом следует, знает, что они приятели. Раньше-то она все больше с Егором играла, младшим братом Максима, или со своими подружками, а теперь же продохнуть не дает от своего навязчивого общества.

Вечерами, бывало, палили они костер позади обветшалого амбара, в котором каждый год прорастали зернышки оставленной пшеницы и ячменя, прорастали, зрели, осыпались и вновь вырастали в следующем году. Однажды Агатка наелась невызревших зернышек, и у нее вспучило животик. Так вот, собиралась за тем амбаром молодежная компания. Красота какая! Небо звездами зажигается и темнеет, слева замолкает станица, только псы кое-где брешут по дворам, а справа доносится нежный шум моря… Они жарили сосиски и румянили белый хлеб, травили шутки да анекдоты. Бабушка Ирина Анатольевна не хотела отпускать Агатку на такие «застолья», девчонка и так шустрая и впитывает в себя все, как губка, а там явно великосветские беседы не предполагаются. Но Агатка устраивала такой скандал и рев (знала, что «папка» не пропустит это событие), что приходилось отступать с условием:

– На сорок минут! Слышишь, Максим? Чтоб привел ее в восемь тридцать! И не ругайтесь при ребенке!

– Ладно… Ох, Агатка, ну и назойливая ты, как туалетная муха. Знаешь, зеленые такие, в уличном сортире водятся.

– Они красивые… Так переливаются… – мечтательно протянула Агатка, выходя за калитку. Эти мухи были предметом ее восхищения.

Молодежь смеялась, шутила, толкалась, парни обжимались с девушками, иногда Агатка прислушивалась и смеялась громче всех с анекдотов, из которых, впрочем, ничего не понимала, а хохотала так, за компанию. И до того у нее это выходило смешно и по-детски карикатурно, что все начинали ржать уже над забавной Агаткой, а той только то и надо, что всеобщее внимание. Все это время она жалась поближе к Матвею, к папочке, и гадала, как же установить между ними мостик эмоциональной связи. Для начала она решила во всем подражать папулечке, как ласково про себя его называла. Она отломила от засохшего стебля палочку длиною с палец взрослого, подпалила один конец, чтобы тлел он, но не возгорался, и начала втягивать в себя дым.

– Ты что делаешь такое? – удивился Матвей.

– Курю. Я как ты буду, хочу во всем на тебя походить.

Матвей выругался:

– Тьфу ты, Господи! Выплюнь гадость эту сейчас же!

– Но ты же куришь! – возмутилась Агатка, опуская «сигаретку».

– Мне можно, я мальчик и взрослый уже, тем более я в сторонку отхожу, чтоб другим не дымить, потому как это невежливо.

– А девочкам нельзя, выходит? Почему? Так нечестно!

– Потому что у девочек губы распухают от курева, как у рыбы-Наполеона, видела?

– Не-а…

– Во-о-от такие вареники! – Матвей отвалил нижнюю челюсть и выдвинул ее вперед, придерживая ладонью, при этом