Пойдем со мной. Жизнь в рассказах, или Истории о жизни - Анна Елизарова

– Тушить сначала надо! Так и до пожара недалеко! – пробурчал Матвей и встал, чтобы погасить шлепанцем тлеющий в траве огонек.

Все это время за их диалогом пристально наблюдала невеста Матвея и сверлила рыжую и вертлявую головку Агатки с подозрительной ненавистью.

В другой день ловили мидий, и Агатка тут как тут. Максим учил сестренку их чистить: сам ножом сковырнет ракушку и показывает Агатке, какая часть в пищу годная, чтобы та доставала ее пальцами, а она как упрется, как ручки на груди скрестит и нос воротит:

– Нет, не хочу, чтоб ты меня учил, уйди! Меня Матвей научит, он лучше умеет! Матвей, научи меня, Матвей, ну пожалуйста, па… – и осекается на полуслове.

Максим уже начинал надуваться от сдерживаемого раздражения, но, как тот округлившийся воздухом жабенок, гасил на полпути вздувающееся возмущение и, хмурясь, разделывал для Агаты черных мидий.

По улице тоже шагу не ступить спокойно, повсюду вездесущая девчонка, которая бежит к нему, как к лучшему другу, бросается на шею и жмется. Матвею приходилось обходить двор друга десятой дорогой, а если случалось заметить вдалеке рыжее облако Агаткиных волос, то парень прятался в ближайших зарослях или же вовсе ударялся в позорное бегство. Под конец лета ему даже пришлось ограничить общение с Максимом.

В конце августа братья Агаты уехали, бабушка облегченно вздохнула – намаялась на всех стряпать – а Агатке дом стал казаться полупустым, и одолевала ее осенняя тоска. Раскачиваясь на качельке перед домом, смотрела она, как сохнет трава, как цветы угасают за изгородью, как яблоки, напротив, румянятся, наливаются красным, и хотелось ей поделиться с бабушкой своим открытием, что-де папка у нее теперь есть, но никак не решалась, чувствовала, что баба будет в ярости, так как худшего папки, чем Матвей, по мнению Ирины Анатольевны, придумать сложно.

В сентябре Матвея женили, и с непризнанной дочкой он стал подчеркнуто холоден, а Агатка уже растрепала верным подругам, что он и есть ее папа – но то не страшно, девчонки похихикали и забыли. Однако же язык Агатки порой был и врагом ее. Допустила она один большой промах в схватке с Даней, который вновь почувствовал свободу, когда братья Агаты удалились со сцены.

– Ну что ты бьешь меня, мы же родные с тобой! Ведь твой брат Матвей – мой папа!

Даня от такого известия заметно опешил и даже опустил кулаки. Потом крикнул:

– Врешь ты все! Вот я у него спрошу и задам тебе! За вранье!

И ведь спросил. И не преминул доставить Агатке ответ, когда возвращался со школы. Он был первоклассником. Завидев Агатку в песочнице у двора с подружкой, он бросил на траву рюкзак и, сжав кулаки, направился к ним походкой Рембо.

– Матвей сказал, что это все чушь собачья и никакая ты ему не дочь! Вот, на тебе за это! – он схватил горсть песка и швырнул в нее. – Получай, врушка!

* * *

Матвей почувствовал толчок в бедро, пошатнулся с неожиданности и чуть не напоролся глазом на проволоку, которой подкручивал забор своего нового дома.

– Ты зачем спасал меня, раз не папка мне?! – услышал он наполненный гневом голосок Агатки.

– Ты чего?

Матвей почесал лоб плоскогубцами, пытаясь понять, о чем лопочет девчонка. Агатка хмурила свой конопатый лоб и сжимала кулачки, охваченная порывом откровения:

– Из моря зачем в тот день меня вытащил? Лучше б я утонула! Раз не нужна тебе! И маме не нужна! Никому, никому не нужна! – срывалась она на плач и принялась колотить Матвея по животу.

– Да успокойся ты, бешеная! – удержал ее за плечики Матвей. – Что же я – не человек? Увидел, что тонешь ты, как не спасти?!

– И это все? Лишь поэтому?

– Да!

Матвей был тронут, но внешне держался. Вот когда не видит он Агатку, то и не думает о ней, а когда она рядом и навязывается, то прям душу рвать начинает. Стерва эта Анька! Ну что за мать! Была б она нормальной девкой, и Агатка не занималась бы поисками справедливости!

– Ну какой с меня папаша, Агата! Я же болван и сам в душе ребенок! Ничего я не дам тебе, кроме разочарования, поверь! У тебя бабушка и дедушка есть, они тебя любят, стараются… Будь с ними! А у меня своя жизнь! И вообще – никто точно не знает, папка я тебе или нет! Оставь ты меня в покое!

Агатка по-детски захлебывалась словами, не могла еще быстро успокоить дыхание после плача:

– А… а… а мама знает, кто он?

– Вот у нее и спроси. А теперь беги, ради Бога, домой, пока моя Наташка нас не увидела, а то еще и она устроит истерику.

Понурив рыжую голову, Агатка направилась вверх по улице, то пиная с дороги камушки мыском ботинка, то обрывая пожелтевшие листья абрикоса и задумчиво складывая из них конвертики. Матвей понаблюдал за ней немного, сгрызаемый совестью, и вновь взялся латать забор. Жалко девчонку. А вдруг и правда его? Валандается вот так, толком никому не нужная… А он что может сделать? Сам ничего из себя еще не представляет! Господи, хоть бы не его! Но пока возился Матвей с забором, все всплывали над поверхностью мыслей слова Агатки: «Зачем спас! Лучше б утонула!» Это что же, лучше помереть, чем без папки жить? Во дает…

Во дворе, под виноградным навесом, Агатка воспитывала щенка Кутю, находя таким образом выход скопившимся чувствам. Имя щенку она придумала сама после того, как одна девочка назвала его «таким миленьким кутенком». С тех пор и стал он просто Кутей.

– Вот сюда ложись… Та-а-ак… Сейчас я тебя укрою… Да лежи ты, непослушный!

– Агатка, хватит мучать его, ему бегать охота, играть! – с сочувствием к щенку говорила бабушка, видя, как тот скулит и пытается сбежать.

– Нет, бабушка, я его мама и лучше знаю, чего ему надо! Я должна о нем заботиться!

– Ох!.. – качала головой Ирина Анатольевна и скрывалась в летней кухне, чтобы не видеть, как страдает щенок от тех воспитательных фокусов.

Шумят, шумят деревья на осеннем ветру, оголяются. И лепится снег на те голые ветви, и не думает о том, что холодно им и грустно прощаться с летнею, звенящею порой, когда все так хорошо и благостно, когда жизнь легка и беззаботна… И нет возможности ни у кого отсрочить тот первый переломный момент между глубоким, сладким детством и первыми проблесками осознания той несправедливой жестокости, которой полнится мир. Нет, нет, мы еще в