Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед

надо мной витали возможность сесть в тюрьму и все эти эмоции от развода. Я через много дерьма прошел в прошлом году, которое я разгреб в то же время, все в один год. И, да, именно тогда я написал альбом. Я был в этом дерьме, и я не знал, что со мной будет – я думал, что сяду в тюрьму. Но самой страшной мыслью было: “Как я расскажу об этом Хейли? Что я скажу: «Папочка уходит, и он плохо себя вел, и теперь тебе придется навещать его в тюрьме»?” Я никогда ей ничего не рассказывал, потому что пока был хотя бы малейший шанс, что мне удастся этого избежать, я не хотел заставлять ее эмоционально проходить через это – быть напуганной. Она ненавидит, когда я ухожу, на любое время. Первая песня, которую я написал для альбома, “Sing For The Moment”, в ней все это отчаяние и все такое. Вон он я – в чертовом полицейском участке, меня арестовывают, и полицейские просят у меня автографы, пока, мать вашу, они же меня и арестовывают, и я делаю это, я раздаю им автографы: “Моя жизнь прямо сейчас рушится, а вы смотрите на меня, будто я не чертов человек. Я ходячее зрелище”. Я подписал. “Они полицейские, и я уверен, что, если Маршалл – хороший парень, все встанет на свои места, так что окей, похуй, давайте я это сделаю”».

Для Смит он добавил: «То, что я едва не попал в тюрьму, было для меня тревожным звоночком, типа, попридержи коней. Это все из-за того, что я позволил гневу взять над собой верх, уже далеко не в первый раз. Хватит». Но для «The Face» он с сожалением признался, насколько такое противостояние все еще питало его творчество. «Это смешно, мне для вдохновения как будто необходима драма в жизни, а не просто какие-то достижения. Прошлый год был для меня весьма тяжелым. Знаете, развод и воспитание моей маленькой девочки. Передо мной возникли препятствия – и ты либо падаешь, либо не падаешь. И я не могу упасть».

Он также говорил со Смит о катастрофе, которая случилась за время его отсутствия – террористическое нападение 11 сентября: «Это был темный день. Это тема, на которую я, честно, не могу заставить себя шутить – тогда у меня просто совсем не осталось бы чертовой морали и совести».

Противоречили ли эти комментарии видео к «Without Me» или нет, The Eminem Show делало что угодно, но не игнорировало то, как изменилась Америка. Эминем прошел радикальные экзамены жизни так, как смогли немногие музыканты до него. Без широкой поддержки среди политизированных фанатов, которые помогли Дилану в шестидесятых; во время, напротив, когда он ехал по улицам Уоррена в свою студию в Роял Оук, пестрящим звездами и полосами, и инакомыслие исчезло с американского телевидения, он сделал выпад напрямую в сторону правительства и войн. На альбоме не было легко определимого гимна, не было застенчивой позиции. Политические взгляды Эминема просто естественно вырывались наружу вместе со всем другим дерьмом в его голове.

Первые несколько секунд альбома были обманчиво спокойными, занавес театра приоткрывал классическую прелюдию, после он прочистил горло. Дальше было первое слово: «Америка!» Так начинался и «Крестный отец», и тематика и того, и другого, вне зависимости от того, какие кровавые отвлекающие факторы появлялись по пути, стала ясной с самого начала. Песня называлась «White America», и Эминем выплюнул название своей нации рыком в стиле Роттена, который он усовершенствовал в «Renegade», произнося его как Черная Пантера: «Америкккааа!» Под тяжелый рок-бит его следующие слова сочились иронией: «We love you! How many people are proud to be citizens of this beautiful country of ours / … The women and men who have broken their necks for the freedom of speech the United States government has sworn to uphold…» («Мы любим тебя! Как много людей гордятся быть гражданами нашей прекрасной страны /… женщины и мужчины, которые сломали шеи ради свободы слова, которую правительство Соединенных Штатов поклялось соблюдать»). Мрачно он пробубнил: «…Or so we’re told» («…По крайней мере, так нам говорят»).

После он попросил всех слушать стихи (что-то, что он никогда раньше не делал) и использовал их, чтобы обсудить политику своей собственной ситуации: как его белая кожа, скорее всего, удвоила его продажи, и как он и Дре обменивались фанатами сквозь цветное разделение. Как он рассказал «The Source»: «Я не говорю ничего отличного от того, что уже сказал любой другой рэпер. Я достучался до братанов из центральной Америки, потому что белые дети равнялись на меня, потому что они выглядели как я». Это была та самая фанбаза из пригородов, которая заставила конгресс и группы протеста детально изучить его стихи, как никто до этого, которая заставила цензоров захотеть заткнуть его и заставила его самого чувствовать себя под наблюдением, и в удушье, и параноиком каждый раз, когда он поднимал ручку: «Surely hip-hop was never a problem in Harlem, only in Boston, after it bothered the fathers of daughters starting to blossom» («Конечно, хип-хоп никогда не был проблемой в Гарлеме, только в Бостоне, после того, как начал заботить отцов дочерей, начинающих расцветать»). Это были те же классовые и расовые различия, которые он уже проводил между «Колумбайном» и Детройтом ранее, с добавлением страха смешения, на который мощная американская музыка всегда указывала пальцем; только теперь заразой был этот белый парень Эминем.

На первый взгляд нападки конгресса своей страны просто потому, что он атаковал его, казались самоуверенной идеей. Но в последнем куплете Эминем показал, насколько серьезно он относился к этой борьбе, и что его возмутительная позиция была проводником расфокусированного гнева поколения, «the poster-child, the motherfuckin’ spokesman now, for White America» («живой пример, теперь чертов представитель Белой Америки»). Это выразило его взгляды патриотического святотатства, которые никому без его коммерческого влияния никогда не позволили бы записать, особенно после катастрофы с Башнями-близнецами: «Sent to lead the march right up to the steps of Congress and piss on the lawn of the White House and to burn the («Призванный вести марш прямо к ступеням конгресса и нассать на газон Белого дома и сжечь…») [здесь было что-то настолько щекотливое, что было стерто из опубликованных стихов и приглушено на записи: президентская печать? Билль о правах?] and replace it with a Parental Advisory sticker / To spit liquor in the face of this democracy of hypocrisy / … Fuck you with the freest of speech this divided states of embarrassment will allow