Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать попытки и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать; от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе, или гарнизоне, никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному (офицеру или солдату) подлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Военные присягали на верность не отечеству, а царю и его наследнику Алексею[866]. Обещание давалось перед «Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием», а в конце церемонии нужно было поцеловать крест. Как бы солдаты – выходцы из крестьян ни презирали Николая за слабость, клятва верности ему и его сыну, произнесенная перед лицом Господа, была для военнослужащих важна как на психологическом, так и на духовном уровне. Мятежные солдаты восстали не только против строгой дисциплины, насаждаемой офицерами, но и против царя, которого поклялись защищать перед Всевышним. Гучков это прекрасно понимал. Убеждая коллег склонить Николая к отречению, он подчеркивал, что мятежных военных нужно освободить от присяги императору, чтобы избавить их от страха наказания за клятвопреступление.

Хотя офицеров связывала такая же клятва, что и простых солдат, их служба была более демократичной, а два с половиной года военных тягот «на благо отечества» и «ради спасения нации» постепенно развили во многих из них национальное самосознание[867]. Сами того не осознавая, они уже служили Родине, а не Николаю, и уж точно не «царице-немке». Многие считали, что государь, подверженный влиянию Распутина и Александры, мешает успешному ходу войны.

Тем не менее присяга царю возлагала на офицеров тяжкое бремя. В представлении командиров нарушение клятвы неминуемо вело к распаду армии, которой они должны были руководить. Ни Рузский, ни Алексеев не хотели быть первыми, кто нарушит присягу, но так или иначе одному из них предстояло обратиться к царю, чтобы убедить его сойти с престола.

Николай Базили советовал Алексееву позвонить Родзянко, прийти к компромиссу, а потом от имени Думы и армии озвучить решение командующим. Базили не уточнял, о чем нужно договориться, но очевидно, что речь шла об отречении. Отказавшись от этого предложения, Алексеев попросил Базили подготовить краткий юридический анализ проблем, которые могут возникнуть в случае отказа царя от престола, что и было сделано[868]. В том документе не говорилось, имел ли государь право сложить с себя властные полномочия. Однако Базили указал, что, хотя порядок отречения не прописан, законом тем не менее закреплен порядок престолонаследия (от отца – к старшему сыну). Это подразумевало, что царю дозволено отказаться от власти. «Порядок престолонаследия, – добавлял Базили, – не может быть изменен императором Николаем»[869]. Поскольку царевич еще не достиг совершеннолетия, потребуется регент. Согласно «Основным законам», государь мог назначить на эту роль кого угодно. Следовательно, с юридической точки зрения ничто не мешало государю отречься от престола в пользу сына, а присяга на верность Алексею никак бы не противоречила прошлой – перед Николаем. Вся сложность заключалась в том, как убедить государя оставить трон добровольно и передать его цесаревичу.

По воспоминаниям генерал-майора Сергея Вильчковского, который стал доверенным лицом Рузского после Октябрьской революции, командующий Северным фронтом все еще цеплялся за надежду, что манифест об ответственном министерстве позволит мирно справиться с кризисом, но Ставка посчитала, что единственный путь – отстранение Николая от власти[870]. Алексеев мог бы объявить, что для высшего командования ответственное министерство – максимально допустимая уступка, и отказаться от идеи отречения. В конце концов, он присягнул на верность царю и его наследнику. Однако легкость и быстрота, с которыми генерал сменил ориентир, продемонстрировали, как мало осталось от его преданности Николаю. Скорее всего, Алексеева радовала идея отречения, ведь так страна могла избавиться от губительного влияния Александры.

Александр Солженицын утверждал, что у начальника штаба Ставки и Верховного главнокомандующего были дружеские отношения, полные доверия и взаимной симпатии, но архивные материалы этому противоречат. Историк Олег Айрапетов недавно обнаружил в разделе рукописей Государственной библиотеки Петербурга заметки Алексеева о Николае, которого генерал называл просто «N». Вот что он писал:

«N – человек пассивных качеств и лишенный энергии. Ему недостает смелости и доверия, чтобы искать достойного человека. Приходится постоянно опасаться, чтобы влияния над ним не захватил кто-либо назойливый и развязный.

Слишком доверяет чужим побуждениям, он не доверяет достаточно своему уму и сердцу. […]

Ему не хватает силы ума, чтобы настойчиво искать правду; твердости, чтобы осуществить свои решения, несмотря на все препятствия, и сгибать волю несогласных. Его доброта вырождается в слабость, и она принуждает прибегать к хитрости и лукавству, чтобы приводить в исполнение свои намерения. Ему, быть может, вообще не хватает глубокого чувства и способности к продолжительным привязанностям. Боязнь воли. Несчастная привычка держаться настороже. Атрофия воли. У него было слабо то, что делает человека ярким и сильным.

Скрытность, лицемерие. Люди, хорошо его знающие, боятся ему довериться.

Беспорывистость духа. Он был лишен и характера, и настоящего темперамента. Он не был натурой творческой. Выдумка туго вынашивалась у него.

Душевные силы охотно устремлялись на мелкое. Он не был способен от мелкого подняться к великому. Вместо упорного характера – самолюбие, вместо воли – упрямство, вместо честолюбия – тщеславие и зависть. Любил лесть, помнил зло и обиды.

Как у всех некрупных людей, у него было особого рода самолюбие, какое-то неспокойное, насторожившееся. Его задевал всякий пустяк. Ему наносила раны всякая обида, и нелегко заживали эти раны. Эгоизм вырабатывает недоверие, презрение и ненависть к людям, презрительность и завистливость».

В конце Алексеев задает вопрос, который звучит как приговор: «Была ли горячая любовь к родине?»[871] Эти краткие, сбивчивые заметки генерал написал после событий Февральской революции, между мартом и августом. У Алексеева, проработавшего плечом к плечу с Николаем полтора года, была масса возможностей узнать характер государя. Его резкие замечания демонстрируют, что за фасадом уважения, вежливости и послушания скрывалось глубочайшее презрение к Верховному главнокомандующему. Алексеев предал Николая задолго до того, как решил поддержать его отречение от престола.

Однако генерал не хотел стать тем самым человеком, который принудит царя отказаться от трона, ведь Алексеев и так уже убедил его