Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

вас по закону Верховным главнокомандующим, пока не будет другого распоряжения»[882]. Это заявление прозвучало очень смело, поскольку Николай пока не отрекся от престола, а значит, все еще был Верховным главнокомандующим.

Сложнее было понять, как отреагирует Николай Николаевич. Около одиннадцати утра Эверту, Сахарову и Брусилову отправили личные телеграммы, чтобы убедиться, что все согласны с планом командования. Поэтому мы можем предположить, что примерно в это же время связались и с Николаем Николаевичем. Ни Ставка, ни Северный фронт долго не получали ответа от великого князя. В 12:14 Лукомскому пришлось обратиться к Николаю Янушкевичу, начальнику штаба Кавказского фронта, и напомнить, что ответ на обращение Алексеева нужно направить в штаб Ставки, а не напрямую царю. Вероятно, Алексеев опасался, что великий князь не поддержит решение командования. В 12:28 Янушкевич сообщил: «Великим князем Николаем Николаевичем составляется ответ в духе пожеланий генерал-адъютанта Алексеева». В Ставке вздохнули с облегчением. Клембовский получил телеграмму с Кавказского фронта в 12:40[883]. Все командующие ответили штабу к 14:30, за исключением Сахарова, направившего свою телеграмму напрямую в Псков[884].

Николай провел утро в одиночестве, без приближенных советников. Единственным, кому он считал возможным довериться, была Александра, но та осталась в Царском Селе, и он уже три дня не получал от нее вестей. Государь оказался в изоляции, окруженный командующими, которые за его спиной планировали, как бы сбросить его с трона.

К завтраку царь вышел позже обычного. Он выглядел бледным и уставшим, но при этом был вежлив, как и всегда. Он беспрестанно курил, а потом ушел в свой вагон, чтобы к десяти часам встретиться с Рузским[885]. По воспоминаниям генерала, царь внимательно прочитал расшифровку его разговора с Родзянко, а потом – телеграмму Эверта, призывавшего Николая отречься от престола, но при этом не промолвил ни слова.

Рузский попытался утешить государя, сказав, что манифест, провозглашающий ответственное министерство, исправит ситуацию, и призвал подождать указаний Алексеева. Командующий Северным фронтом не стал скрывать от Николая мнение Лукомского, хотя оно свидетельствовало о том, что Ставка согласилась с идеей отречения. Около 10:30 пришла телеграмма от Алексеева, отправленная в 10:15 всем главнокомандующим. Рузский побледнел, но зачитал сообщение вслух. Царь произнес: «Что же вы думаете, Николай Владимирович?» «Вопрос так важен и так ужасен, что я прошу разрешения Вашего Величества обдумать эту депешу раньше, чем отвечать, – попросил генерал. – Депеша циркулярная. Посмотрим, что скажут главнокомандующие остальных фронтов. Тогда выяснится вся обстановка».

Николай встал. Внимательно и грустно поглядев на Рузского, он сказал: «Да, и мне надо подумать». Отказавшись позавтракать с государем в полдень, генерал вернулся в штаб. По пути он столкнулся с Владимиром Воейковым и посоветовал ему дождаться государя на платформе. Рузский также пересказал ему свой разговор с Родзянко, заявил, что ситуацию может спасти только отречение Николая от престола, а потом добавил, что остальные главнокомандующие на фронте придерживаются того же мнения[886].

За завтраком государь не проронил ни слова, и трапеза прошла в полной тишине. После этого Николай молча вышел на платформу[887]. Позже Воейков вспоминал: «Когда я вернулся к Его Величеству, меня поразило изменение, происшедшее за такой короткий период времени в выражении его лица. Казалось, что он после громадных переживаний отдался течению и покорился своей тяжелой судьбе. Мой разговор с Рузским не дал мне основания сказать что-либо в утешение Его Величеству, несмотря на самое горячее и искреннее желание это сделать»[888].

Рузского вызвали к царю чуть раньше двух часов дня. Предчувствуя, что это один из самых важных моментов за все время правления Николая, генерал позвал с собой Данилова и Сергея Саввича, начальника снабжения армии Северного фронта[889]. Рузский нуждался в свидетелях, которые потом подтвердили бы, что отречение царя от трона было добровольным. Помимо генералов на встречу также пришел граф Фредерикс[890].

Судьбоносное собрание началось в вагоне-салоне императорского поезда. Николай, закурив, предложил генералам присоединиться. Согласился только Рузский[891].

Командующий Северным фронтом выступил с коротким формальным докладом о телеграммах, полученных после окончания прошлой аудиенции. Потом, в 14:30, поступило новое сообщение от Алексеева. Рузский положил телеграмму на стол и попросил царя самому ее прочитать[892].

Сначала Алексеев процитировал ответ Николая Николаевича. Великий князь писал:

«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверхмеры. Я как верноподданный считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и вашего наследника, зная чувство святой любви вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога подкрепить и направить вас. Генерал-адъютант Николай»[893].

Вот так великий князь стал верен не царю, а «духу присяги».

Затем Алексеев привел ответ Брусилова, начинавшийся словами: «Прошу вас доложить государю императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на моей преданности и любви к родине и царскому престолу…» Генерал писал:

«…в данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, – отказаться от престола в пользу государя наследника цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича. Другого исхода нет, но необходимо спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие размеры народный пожар был скорее потушен, иначе он повлечет за собой неисчислимое катастрофическое последствие. Этим актом будет спасена и сама династия в лице законного наследника».

Объявляя о своей преданности трону, Брусилов призывал Николая отречься от престола, чтобы сохранить династию.

Далее Алексеев изложил мнение Эверта. Тот утверждал, что начальник штаба Ставки проинформировал его о ситуации в Петрограде, Царском Селе, Москве и на Балтийском море, а также о разговоре Рузского и Родзянко. «Ваше Величество, на армию в настоящем ее составе рассчитывать при подавлении внутренних беспорядков нельзя, – выносил вердикт Эверт, а потом продолжал: – Я принимаю все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столицах не проникали в армию, дабы оберечь ее от несомненных волнений». Потом «во имя спасения родины и династии» генерал просил Николая «принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной Думы, выраженным им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии»[894].

Свою телеграмму Алексеев завершил просьбой прислушаться к мнению других трех командующих:

«Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается