Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

с кем бы я ни говорил, выходя к толпам, войскам, решил твердо войну довести до победного конца и в руки немцам не даваться. К Государственной думе примкнул весь петроградский и царскосельский гарнизон, то же самое повторяется во всех городах, нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы». Это было не совсем верно. Среди мятежников прослеживались (хотя и не преобладали) антивоенные настроения, а радикально настроенные пропагандисты вовсю распространяли среди гарнизонных солдат листовки с призывами выступить против войны. Однако Родзянко прекрасно понимал, что высшее командование в первую очередь сосредоточено на поддержании дисциплины и продолжении войны, поэтому говорил то, что хотел услышать собеседник.

Потом политик перешел к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становится определенным требованием». И снова Родзянко несколько лукавил. Да, среди народа многие выступали против правящей династии, особенно те, кто полагал, будто у власти находятся если не немецкие шпионы, то люди, действующие в интересах Германии, а главным объектом нападок была, конечно же, Александра. Однако о столь однозначном решении – Николай отрекается от престола в пользу сына, а регентом назначает брата – знали и задумывались совсем немногие. Родзянко было известно, что лидеры Петроградского совета и вовсе хотели низложить монархию – простое отречение их бы не удовлетворило. Можно с уверенностью сказать, что идея регентства «стала определенным требованием» Временного комитета, но не народа или членов Петроградского совета. Однако Родзянко преподнес ситуацию по-своему. Важно обратить внимание и на формулировки, которые использовал политик, говоря об отречении Николая и регентстве Михаила, – будто идея исходила от простых подданных, а не от него самого.

Наконец, Родзянко предупредил, что Иванову не стоит продолжать контрреволюционную операцию. Насилие только подлило бы масла в огонь, а солдаты, которых отправили расправиться с мятежниками, могли и сами взбунтоваться. Это стало бы началом гражданской войны.

Рузский ответил, что государь уже приказал остановить поход Иванова и вернуть войска на фронт. Более того, Николай согласился на создание ответственного министерства и готов поручить Родзянко назначить министров. Затем генерал зачитал документ, подготовленный Ставкой и одобренный царем. На отчаянные попытки Рузского ограничить количество уступок со стороны государя лишь созданием ответственного министерства Родзянко ответил:

«Я сам вишу на волоске, а власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. К сожалению, манифест запоздал, его надо было издать после моей первой телеграммы немедленно, о чем я горячо просил государя императора; время упущено, и возврата нет».

Родзянко снова хитроумно объединил в своем ответе две противоречащие друг другу позиции. С одной стороны, он жаловался, что теряет власть и что Временному комитету не удалось полностью восстановить порядок. С другой – утверждал, что все войска присоединились к Думе и что между Думой и народом нет разногласий. Получалось, что солдаты на улицах стреляли в офицеров, но при этом «нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы»[855]. Более того, Родзянко объявил, что уже назначил членов Временного правительства. Согласно «Основным законам», такими полномочиями обладал только царь, а значит, Родзянко узурпировал власть.

Рузский спросил Родзянко, что будет с родиной, если анархия перекинется на армию и командиры потеряют авторитет: «В сущности, конечная цель одна: ответственное министерство перед народом и есть для сего нормальный путь для достижения цели перемены порядка управления государством». Генерал давал понять, что хотел бы ограничиться ответственным министерством, а не призывать царя отказаться от престола. Затем он задал прямой вопрос: «Нужно ли выпускать манифест?» Так Рузский пытался понять, чего добивался Родзянко – ответственного министерства или отречения. Но политик снова увильнул: «Я, право, не знаю, как вам ответить. Все зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой». Тогда Рузский сообщил, что Ставка велела опубликовать манифест и что сам он собирается следовать ее указаниям. Родзянко не возразил, даже настоял на том, чтобы генерал выполнял приказы начальства.

Важно отметить, что, хотя Родзянко представил отречение желанием народа, сам он при этом отказывался открыто заявлять о своей позиции, пусть и несколько склонялся к более радикальному решению (о чем и написал в письме великому князю Михаилу, которое отправил до разговора с Рузским). Председатель Думы закидывал удочки, пытаясь понять, клюнет ли высшее командование. Если бы оно схватило наживку, ответственность за отречение легла бы на плечи военных. В противном случае Родзянко бы отступил.

Хотя у Рузского было достаточно оснований сомневаться в честности собеседника, он никак не выказал своих подозрений. Генерал молчал, так как пытался просчитать ситуацию. Как только Рузский узнал о существовании в Петрограде Временного комитета, он пришел к выводу, что контрреволюционную операцию нужно остановить любой ценой и дальше справляться с кризисом политическими методами, причем доверить это думским политикам. Учитывая условия, в которых оказались военные, возможно, генерал счел учреждение ответственного министерства лучшим из доступных компромиссов, хотя сам предпочел бы, чтобы Николай отказался от престола. Да, Рузский не сказал об этом Родзянко, но ведь и возражать против отречения государя не стал. Генералу было незачем указывать собеседнику на противоречия в его словах – проще было притвориться, что он поверил Родзянко, и позволить тому самому выдвинуть требование об отречении.

Рузский был без сил. Он вернулся к себе в вагон и вздремнул перед запланированной аудиенцией у Николая, где генералу предстояло рассказать царю о содержании судьбоносного разговора с председателем Временного комитета.

2 марта в 05:15 после бессонной ночи Николай наконец отправил Алексееву телеграмму, разрешая опубликовать манифест[856]. Стоит ли говорить, что царь и не догадывался о том, что Родзянко уже начал готовить почву для его отречения?

Великие князья почувствовали перемену в поведении Временного комитета почти мгновенно. Предводитель князей, Павел Александрович, 2 марта написал Кириллу о тревожном единогласии, охватившем политиков. Манифест Романовых был призван сохранить монархию при Николае. Встревоженный «новым течением» (стремлением назначить Михаила регентом), Павел велел Кириллу связаться с Родзянко и попытаться придумать способ выйти из кризиса, придерживаясь курса, обозначенного в «великокняжеском манифесте». «Мы должны быть начеку и всячески сохранить Ники престол», – напутствовал старший из Романовых[857].

Кирилл ответил «дорогому дяде Павлу», что пока до него доходили только слухи. Однако он пожаловался, что, несмотря на его просьбы «работать ясно и единомышленно с нашим семейством», Михаил «прячется и только общается секретно с Родзянко»[858].

Союз старших великих князей дал трещину, едва они почуяли, что думские либералы стремятся лишить Николая престола.

Михаил получил письмо от Родзянко утром 2 марта. Вот что тот написал незадолго до беседы с Рузским:

«Теперь все запоздало. Успокоит страну только отречение