Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Именно поэтому Клембовский отправил три телеграммы с размытой формулировкой о «соответствующем кабинете». Так Алексеев пытался подготовить фронтовых командиров к принятию ответственного министерства. Скорее всего, он рассчитывал сначала получить согласие царя, а потом поставить остальных перед фактом.

В конце концов Николай сдался. Он согласился подписать манифест, отправленный Алексеевым, без каких-либо правок, даже не удосужившись внимательно прочитать этот документ (по крайней мере в тот момент). Позже Рузский признался, что не уверен, удалось бы ему убедить государя, если бы не телеграмма Алексеева[834]. Начальник штаба стал автором сценария, а Рузский – актером, добросовестно исполнившим свою роль.

Вернувшись к себе в кабинет, генерал тут же телеграфировал Алексееву, что Николай согласился подписать манифест. А царь тем временем передумал. Он вызвал к себе Воейкова и передал ему новую версию телеграммы, адресованной председателю Думы. В ней Николай объявлял, что сохраняет за собой верховное право назначать министра иностранных дел, а также морского и военного министров. Царь попросил коменданта как можно скорее отправить Родзянко отредактированный вариант манифеста по аппарату Юза[835]. Это было равносильно отказу учредить ответственное министерство.

Когда Воейков вернулся к себе в вагон, Данилов пришел забрать телеграмму государя для отправки. Комендант отказался передать ее и вместо этого попросил у генерала разрешения воспользоваться аппаратом Юза, чтобы самому отправить послание Родзянко. Услышав об этом, Рузский поспешил к Воейкову. Разразился жаркий спор, который привлек внимание других членов свиты. Воейков заявлял, что выполняет приказ государя, а Рузский настаивал, что он, командующий Северным фронтом, отвечает за аппарат Юза и давать Воейкову доступ к нему не собирается. При этом генерал, по сути, нарушал субординацию, отказываясь выполнять приказ Верховного главнокомандующего.

После этого приближенные пошли в вагон Николая, чтобы тот разрешил их конфликт. Император «удивился», что Рузский запретил Воейкову воспользоваться аппаратом Юза, и сказал коменданту передать черновик телеграммы Фредериксу, чтобы тот показал ее Рузскому[836]. Когда командующий наконец получил документ, он ужаснулся: в тексте не осталось ни слова об ответственном министерстве; Родзянко просто позволялось сформировать кабинет министров за исключением министра войны, флота и иностранных дел. Все попытки Рузского и Алексеева убедить государя оказались тщетны. Пораженный генерал сказал Воейкову передать Николаю, что такую телеграмму принять не может, и запросил еще одну аудиенцию[837]. Если Рузский и говорил с Родзянко (о чем дежурный офицер доложил Ставке), то сделал это именно в тот момент и предупредил, что будет совещаться с царем еще раз[838].

Генерала вызвали в вагон государя уже за полночь. Теперь Николай подробно расспрашивал Рузского о тексте манифеста. У командующего закралось пугающее подозрение, что царь передумал, а потому спросил, не поступит ли он против царской воли, если сообщит в Ставку, что государь одобрил манифест. Это был еще один способ напомнить Николаю, что учреждении ответственного министерства уже известно. Тот ответил, что уже принял решение даровать ответственное министерство на благо страны, «ибо и Рузский и Алексеев, с которыми он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, государю, известно, что они редко сходятся в чем-либо вполне»[839]. Получив окончательное согласие государя, Рузский отправился поговорить с Родзянко по аппарату Юза напрямую вместо того, чтобы послать телеграмму.

Когда Николай наконец решился подписать манифест, его мир, в котором он прожил всю свою жизнь, рухнул. Направляясь в Псков, государь со свитой надеялись, что окажутся под защитой верных войск и смогут воспользоваться аппаратом Юза. Но вместо этого Николая изолировали от внешнего мира и запретили ему отправлять телеграммы. Более того, оказалось, что армия Северного фронта под командованием Рузского не стала защищать царя, а, напротив, принялась давить на него, чтобы вынудить подписать манифест. Николай оказался узником Северного фронта. При этом не стоит забывать, что все происходящее в Пскове было согласовано с Алексеевым.

Предыдущий приказ начальника штаба – прекратить контрреволюционную операцию – был одобрен Верховным главнокомандующим задним числом. По воспоминаниям Александра Спиридовича, после того как Николай согласился на ответственное министерство, Рузский снова зашел в вагон государя и спросил, позволит ли он остановить поход Иванова[840]. Согласившись, после полуночи государь телеграфировал Иванову в Царское Село: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать. Николай»[841]. Непонятно, дошел ли до Иванова этот приказ, и если да, то неизвестно, где и когда именно он получил телеграмму от государя. Возможно, отступая из Царского Села в Вырицу, генерал все еще не знал, что его контрреволюционная операция приостановлена.

К ночи Рузского настолько утомили напряженные разговоры, что он едва держался на ногах. Генерал отправился спать, убежденный, что ответственное министерство, ради которого пришлось так долго уговаривать государя, сразу и надолго успокоит страну.

А Николай написал Александре телеграмму: «Прибыл сюда к обеду. Надеюсь, здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю»[842]. Он ни словом не обмолвился о тех чудовищных уступках, на которые только что согласился пойти. Возможно, Николай боялся осуждения супруги. Если и да, то напрасно, ведь его телеграмма все равно не дошла до Царского Села.

Николай не мог уснуть до пяти утра. Спиридович писал: «В тот вечер Государь был побежден. Рузский сломил измученного, издерганного морально Государя, не находившего в те дни около себя серьезной поддержки… Об этой грубости Государь говорил с горечью позже своей Августейшей матушке и не мог забыть ее даже в Тобольске. Уступив Рузскому и Алексееву, Государь как бы признал свою ошибку в прошлом и тем уронил в их глазах свой авторитет правителя и самодержца»[843]. Однако уступки, на которые Николай пошел 1 марта, были не последними.

Глава 10

Отречение

Хотя генералы Николай Рузский и Михаил Алексеев принудили Николая согласиться на ответственное министерство – систему, которую раньше тот считал абсолютно недопустимой, – революция продолжила менять политический климат Петрограда. Узнав о попытках Родзянко добиться аудиенции у царя и его секретных переговорах с великими князьями о манифесте, провозглашающем ответственное министерство, некоторые члены Временного комитета во главе с Павлом Милюковым начали подозревать, что председатель вступил в сговор с военными, а себя возомнил «диктатором русской революции»[844].

Сославшись на то, что солдаты недовольны его приказом вернуться в казармы и подчиняться офицерам, масонское трио – Александр Керенский, Николай Некрасов и Александр Коновалов – заявило, что считает Родзянко неподходящим кандидатом на роль премьер-министра Временного правительства[845]. Председатель Думы, столкнувшийся со столь активным сопротивлением, теперь не смог бы самостоятельно достичь компромисса с царем. Когда Временный комитет решил добиваться