Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

class="a">[789]. Даже если бы Алексеев хотел испросить у Николая позволения завершить операцию Иванова, ничего бы не вышло. Поэтому в телеграмме начальник штаба нарушил приказ и остановил наступление сам, тем самым пойдя против Верховного главнокомандующего и сделав Ставку политическим союзником Временного комитета.

Почему Алексеев передумал подавлять восстание и отменил операцию? Когда он принял это решение? Хотя доклады Хабалова и Беляева перестали приходить в Ставку после поражения верных царю войск, высшее командование продолжало поддерживать связь с Генеральным штабом и Морским штабом в Петрограде. Однако информация, которой те располагали, была неполной, а потому о реальном положении дел в столице Ставка не знала. Утром 1 марта Петроградское телеграфное агентство (которое теперь контролировалось Временным комитетом) начало отправлять в Ставку официальную информацию для редактора «Военного вестника» – периодического издания, которое распространялось на фронте.

Создавалось впечатление, что Временный комитет действует решительно и делает все возможное, чтобы стабилизировать быстро меняющуюся ситуацию. Первые новости от агентства пришли в Ставку 1 марта в 01:10. Сообщалось, что Совет старейшин в Думе решил ее не распускать, несмотря на приказ царя. Депутаты приняли резолюцию о том, что теперь их цель – свергнуть старый режим и создать новый. В сводке также сообщалось, что Родзянко подписал прокламацию о восстановлении порядка, хотя о содержании документа ничего не говорилось[790].

Наиболее важная и подробная информация поступила в Ставку 1 марта в 04:30. В телеграмме описывались призывы Временного комитета и Петроградского совета восстановить и поддерживать порядок. Говорилось об обращениях Родзянко, Милюкова и Керенского к мятежным солдатам в Таврическом дворце с просьбой соблюдать порядок. Упоминалось обращение Бубликова к железнодорожникам с просьбой продолжать обслуживать пути. Утверждалось, что телефонная связь восстановлена, государственный банк снова открылся, а железнодорожное сообщение между Москвой и Петроградом работает нормально. В целом все выглядело так, будто Временному комитету удалось справиться с кризисом. Алексеев поставил на документ свою печать, подтверждая, что 1 марта в 11:30 прочитал его[791].

Информация от Петроградского телеграфного агентства могла подтолкнуть генерала остановить контрреволюционную операцию. Если это предположение верно, становится понятно, почему в 13:15 Алексеев отправил Иванову телеграмму об изменении тактики[792].

Существовали и другие источники, подкреплявшие уверенность Ставки в том, что ситуация налаживается. Утром 1 марта Родзянко отправил две телеграммы в штаб и командующим фронтами. В первом послании в 05:51 он сообщил Алексееву, что «в виду устранения от управления всего состава бывшего Совета Министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Государственной Думы»[793]. Во втором политик обратился к армии и флоту и рассказал о передаче власти Временному комитету, задачей которого было создание нормальных условий для жизни и государственного управления в Петрограде. Родзянко призывал военных поддерживать дисциплину и продолжать выполнять свой долг, сражаясь с врагом. Александр Лукомский получил копию этой телеграммы и отреагировал на послание положительно, так как оно призывало к порядку[794].

Обращение Бубликова к железнодорожникам тоже упоминалась в сводке телеграфного агентства, но в телеграмме Иванову Алексеев написал, что получил копию этого обращения обходным путем. Судя по всему, оно сильно повлияло на позицию главы штаба. Бубликов помог сохранить работоспособность железных дорог и теперь заверял, что Временный комитет выступает за восстановление порядка, однако в его словах сквозила враждебность к царскому режиму. Разговор между Лукомским и генералом Михаилом Квецинским, начальником штаба Западного фронта, отлично демонстрирует, как высшее командование трактовало дерзкое заявление Бубликова. Квецинского телеграмма беспокоила, но Лукомский сказал: «Телеграмма нам известна, но она не страшна, ибо призывает к порядку»[795]. Ставка уже была в курсе, что Бубликов пытался помешать продвижению императорского поезда из Бологого в Дно, забивая пути товарными составами. Несмотря на это, командование признавало власть Временного комитета[796].

В сводках, поступивших от Петроградского телеграфного агентства, ничего не говорилось ни о создании «временного правительства», ни о «незыблемости монархического начала в России». Появление этих формулировок намекает, что позиция главы штаба по поводу Временного комитета была поддержана Морским штабом и Главным штабом Петрограда. Сообщение между ними и Ставкой не просто не прерывалось: упоминание «временного правительства» идентично термину, который Доманевский использовал в разговорах с Ивановым. Также логично предположить, что Алексеев сам сделал вывод о «незыблемости монархического начала» благодаря близким контактам с соратниками Гучкова. Поэтому мнение, которое Алексеев выразил в телеграмме, совпадало со взглядами Занкевича, Доманевского и других офицеров Главного штаба (а также, конечно, Родзянко). Все они верили, что контрреволюционную операцию стоит прекратить ради сохранения монархии. Тем не менее вряд ли Иванов мог получить приказ Алексеева до прибытия в Царское Село[797].

Алексееву, решившему остановить контрреволюционный поход и поддержать Думу, приходилось вести себя с полевыми командирами осторожно. Эверт на Западном фронте пожаловался Лукомскому, что Родзянко прислал ему две телеграммы. Генерал не собирался признавать авторитет Временного комитета и отказываться от присяги царю, но хотел знать реакцию Алексеева, перед тем как дать ответ.

Алексеев отправил Родзянко телеграмму, в которой отругал политика за прямые контакты с командирами в нарушение армейского устава и добавил, что эту практику следует немедленно прекратить[798]. У этого послания было две цели. Во-первых, усмирить гнев Эверта, осудив Родзянко за нарушение военной субординации. Во-вторых, исключить «проблемный» Западный фронт из цепочки принятия решений. Мы ведь помним, что Алексееву приходилось маневрировать между Рузским и Эвертом.

Телеграмма Алексеева Иванову сильно повлияла на Рузского, который, пусть и вопреки своему мнению, все же выполнил приказ начальника штаба – выделить войска для участия в контрреволюционной операции. С самого начала Рузский считал, что с революцией в столице можно совладать только политическими мерами, и теперь решил отозвать свои отряды, не получив одобрения Ставки[799]. В ночь с 1 на 2 марта Тарутинский полк, уже прибывший на станцию Александровская, и батальон Выборгской крепостной артиллерии – формирования, находившиеся к Иванову ближе всего, – первыми получили приказ возвращаться на фронт. В это же время, не спросив разрешения Алексеева, Рузский велел Западному и Юго-Западному фронтам отозвать свои отряды к ближайшим железнодорожным станциям[800]. Неясно, какими сообщениями обменялись Ставка и Северный фронт, но сложно предположить, чтобы Алексеев был рад подобному нарушению субординации. Тем не менее высшее командование смирилось с таким своеволием. В результате сговор Рузского с Временным комитетом в обход Алексеева приведет к долговременным последствиям и определит судьбу монархии.

Той же ночью командующий Северным фронтом узнал, что гарнизон в Луге перешел на сторону Думы. В телеграфных переговорах с Рузским (подробнее об этом – в главе 10) Родзянко сообщал, что войска, отправленные с Северного фронта, начали мятеж, оккупировали станцию и поклялись останавливать военные поезда[801]. Окажись это правдой, измена солдат