Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

согласиться на ответственное министерство. Начальник штаба Ставки пришел к выводу, что заставить Николая отречься от престола получится только при поддержке всех командующих фронтами[872]. Это сняло бы с Алексеева обвинения в том, что он сверг царя единолично.

2 марта в 10:15 Алексеев телеграфировал генералитету – Эверту на Западный фронт, Брусилову на Юго-Западный, Сахарову на Румынский, великому князю Николаю Николаевичу на Кавказский, адмиралу Непенину, отвечавшему за Балтийский флот, и адмиралу Александру Колчаку, командовавшему Черноморским флотом. Начальник штаба Ставки пересказал утреннюю беседу Рузского и Родзянко и поинтересовался мнением командующих о плане политика требовать отречения Николая. Главным шагом было то, что к обсуждению подключили Николая Николаевича – дядю императора, предыдущего Верховного главнокомандующего, а также влиятельного члена дома Романовых. Рузскому телеграмму не отправляли, поскольку с ним Алексеев, судя по всему, уже обо всем договорился[873].

Следует помнить, что в разговоре с Рузским Родзянко не требовал отречения Николая. Он просто упомянул, что династический вопрос встал ребром и все больше людей поддерживают идею о передаче престола Алексею при регентстве Михаила. Но в телеграмме командующим Алексеев развил мысль и изобразил, будто политик считал смену власти единственным условием, при котором получится продолжить войну.

Так, исказив слова Родзянко, генерал изложил в телеграмме вариант, который нравился ему самому:

«Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России, и судьбу династии нужно поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству через главкосева, известив меня»[874].

Алексеев прямо не призывал требовать отречения Николая. Генерал просто сообщил командующим о предложении Рузского, подчеркивая, что, по словам Родзянко, только смена правителя поможет восстановить порядок в столице, а решение оставлял на усмотрение самих генералов. Это была тонко продуманная стратегия. Алексеев действовал подобно умелому дирижеру, который знает, как подвести оркестр к финальной части выступления. Элегантным движением дирижерской палочки он так направил командующих, чтобы поддержать своих сторонников (Рузского и Брусилова) и изолировать потенциальных оппонентов (Эверта, Сахарова и Николая Николаевича). Алексеев предусмотрительно приказал генералам телеграфировать Рузскому, только если они согласны с новым планом. Обсуждать вопрос друг с другом без посредничества начальника штаба им не полагалось. При таком раскладе Алексеев мог подавить тех, кто выступит против, не дав им связаться с Николаем или задержав их, пока задуманное не будет выполнено.

Стоит отметить, что для начальника Ставки дисциплина и единство в армии, а также продолжение войны были важнее, чем сохранение династии. Кроме того, термин «династия» теперь понимался военными по-другому. Раньше подразумевалось, что династия – царский род во главе с Николаем, а теперь эту самую «династию» можно было сохранить, только заставив нынешнего государя покинуть престол и передать его наследнику. Алексеев упирал на то, что командующие должны выступить единым фронтом, чтобы уберечь армию от волнений и искушения нарушить присягу. Существовала опасность, что среди солдат и офицеров возникнет раскол между теми, кто поддержал бы отречение Николая от престола, и теми, кто остался бы верен царю.

Получив сводку разговора Родзянко и Рузского, Алексеев пригласил адмирала Александра Русина, начальника Морского штаба в Ставке, к себе в кабинет и объяснил ему позицию председателя Думы.

«Что же требуют? Ответственного министерства?» – спросил адмирал. «Нет. Больше. Требуют отречения», – ответил Алексеев. Тогда Русин воскликнул: «Какой ужас, какое несчастье!»

Алексеев молчал. Больше не было сказано ни слова, но собеседники прекрасно друг друга поняли. Русин встал и вышел из кабинета[875].

Адмирал ни в коей мере не был реакционером или слепым сторонником царя. Он разделял умеренно либеральные взгляды Александра Бубнова и Николая Базили[876]. Но то, что даже Русин не спешил нарушить присягу, показало Алексееву, что нужно действовать осторожно. Наверняка он беспокоился, что в армии много таких «Русиных». Чтобы они не взбунтовались, ему требовалось заручиться единогласной поддержкой фронтовых командиров и не дать им советоваться друг с другом и с подчиненными.

Если готовность Рузского сотрудничать с Временным комитетом стала очевидна после того, как он в спешке отозвал войска Северного фронта, не согласовав свое решение с Алексеевым, то во время последних разговоров с Эвертом и Сахаровым выяснилось, что те были не слишком рады контактам между Ставкой и «мятежным» Временным комитетом. Алексееву предстояло их переубедить[877].

Сообщение начальника штаба передали всем фронтовым командирам, при этом каждому из них Ставка телеграфировала отдельно. Алексеев тем временем передумал и попросил генералов отправлять все сообщения ему лично, чтобы он смог процитировать все ответы в одной телеграмме.

Генерал Клембовский общался с Эвертом, который в целом согласился, что с кризисом получится справиться, только если государь добровольно откажется от трона. Он опасался, что иначе найдутся «элементы, враждебные тому или иному решению, а может быть, и желающие ловить рыбу в мутной воде». Потом Эверт спросил Клембовского, успеет ли он посовещаться об отречении царя с другими командующими. Тот категорично заявил, что это невозможно, поскольку времени для обсуждений нет. Только единогласное решение главнокомандующих, и никого другого, подчеркнул Клембовский, способно победить нерешительность Николая[878].

С другим потенциальным оппонентом Алексеева – Сахаровым, командующим Румынским фронтом, – о беседе Рузского и Родзянко говорил Лукомский. Сначала генерал не хотел делиться своими соображениями и отключил аппарат Юза, по которому его штаб связывался со Ставкой. Разозлившись, Лукомский приказал офицерам, ответственным за телеграф, соединить его с Румынским фронтом, чтобы «каким угодно способом, но заставить этого мерзавца (Сахарова. – А. Г.) ответить»[879]. Первым делом Сахаров поинтересовался у Лукомского, действительно ли в телеграмме было изложено мнение Алексеева, и получил утвердительный ответ. Тогда командующий Румынским фронтом сделал вывод, что нужно принять план начальника (возможно, генерал просто боялся нарушить субординацию), и согласился отправить телеграмму государю на Северный фронт. Однако Сахаров спросил, не лучше ли будет всем командирам сначала договориться, а потом послать царю общую телеграмму, а также напомнил, что главная задача – получить одобрение Николая Николаевича на Кавказском фронте. Лукомский ответил, что Рузский тоже так считает. Затем Лукомский настоял, чтобы Сахаров отправил отдельную телеграмму напрямую царю, где рассказал бы о своем взгляде на проблему, а потом пообещал, что, как только получит ответ от Николая Николаевича, – оповестит Сахарова[880].

Послав телеграмму главнокомандующим, Алексеев затем лично поговорил с Брусиловым и попросил его написать государю с просьбой отречься от престола[881]. Как и ожидал начальник штаба Ставки, Брусилов с готовностью согласился и добавил: «Очевидно, что между нами полная солидарность. Я считаю