Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Отличительной чертой акта было четкое указание на то, что государь принял решение, посовещавшись с Государственной думой, и что новый царь и регент будут вести государственные дела «в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях». Очевидно, что этот документ провозглашал конституционную монархию. Алексеев одобрил проект, и около 19:40 манифест отправили в Псков на рассмотрение Николая. Данилов получил документ в штабе и тотчас же лично отнес его Рузскому, который в тот момент был в своем вагоне[921].

В Пскове разворачивались по-настоящему драматические события, но Николай II проявил потрясающее равнодушие к случившейся с ним трагедии. Во время этих судьбоносных часов он поразил всех, кто его окружал, невероятным спокойствием перед лицом рокового поворота истории[922]. Он вел себя словно призрак или же человек, чья душа уже покинула тело.

Вильчковский отмечал, что первый раунд переговоров с царем, когда тот с трудом согласился на ответственное министерство, был эмоциональным, но во время второго разговора с Рузским, обсуждая вопрос отречения, Николай демонстрировал печальное смирение. Катков пишет, что «для Николая II и для его жены просто отречение представлялось нравственно гораздо более приемлемым», чем ответственное министерство, ограничивающее власть самодержца[923]. Казалось, что для Николая отказ от престола стал логическим развитием событий после того, как он согласился на ответственное министерство. Он предал свой священный долг, возложенный на него отцом на смертном одре и самим Богом. Когда Николай согласился на уступки, его убеждения и сила духа уже были растоптаны. Возможно, государь жаждал искупить свой грех, а потому добровольно отрекся от престола.

Был ли у Николая шанс вообще не идти ни на какие уступки? Если бы он решил держаться за власть, ему бы потребовалась поддержка армии или по крайней мере верных ему отрядов. Но от него отвернулся весь генералитет – не только Алексеев, который пользовался доверием царя, но даже Эверт и Николай Николаевич. Коллективное давление, как и рассчитывал Алексеев, сломило Николая. Шах и мат.

Днем 2 марта великий князь Михаил Александрович, до сих пор скрывавшийся в квартире княгини Путятиной на Миллионной улице, узнал от Родзянко, что Николай отрекся от престола, а его назначил регентом цесаревича. Государь не связывался с братом, чтобы обсудить этот вопрос, поэтому Михаил узнал новости из письма, которое ему отправил Родзянко[924].

1 марта после десяти часов вечера Алексееву сообщили, что гарнизон в Луге перешел на сторону Временного комитета, а тот приказал военным не пропускать верные царю войска. Генерал велел через Дно отправить офицера с Северного фронта к Иванову, который, по данным Ставки, недавно побывал в Царском Селе[925]. К полудню 2 марта Данилов доложил Алексееву, что Николай согласился отозвать войска, отправленные в Петроград[926]. Так приказ приостановить контрреволюционную операцию стал законным, пусть и задним числом.

Однако в Ставке все равно беспокоились, как поведет себя Иванов. Болдырев с Северного фронта решил уточнить подробности присланного чуть ранее приказа о том, что к Иванову надо отправить офицера. Лукомский пояснил, что Алексееву нужно четко определить местоположение Иванова, чтобы не пропустить его к Царскому Селу, а также понять, что тот собирается делать[927]. После этого Лукомский снова попросил срочно отправить офицера поговорить с Ивановым[928]. И в Ставке, и на Северном фронте хотели остановить контрреволюционный поход. Алексеев и Рузский ломали головы, пытаясь придумать, как им взять действия Иванова под контроль. Алексеев добился у Николая согласия, чтобы генерала отозвали в Могилев[929]. Так Иванов оказался не у дел, потому что теперь был не нужен никому – ни Ставке, ни Северному фронту, ни самому государю.

Наконец 2 марта в девять вечера Данилов отрапортовал Алексееву, что Николай позволил отстранить Иванова и заменить его на генерала-лейтенанта Лавра Корнилова, которому предстояло стать командующим Петроградским военным округом[930] (подробнее – в следующей главе). Ближе к ночи Иванов телеграфировал Алексееву, жалуясь, что ему не сообщают необходимую информацию и не дают воспользоваться железной дорогой, – все это он списывал на происки «временного правительства». В Ставке его телеграмму получили 3 марта в 01:30 ночи. Позже генерал Николай Тихменев написал, что 3 марта в 15:00 Иванов и Георгиевский полк уехали в Вырицу[931]. На этом трагикомическая контрреволюционная операция под предводительством генерала Иванова завершилась.

Все это время обитатели дворца в Царском Селе не находили себе места от страха и волнения. Железнодорожный полк, который охранял дворец, взбунтовался ночью – два офицера были убиты, а остальные бежали в Петроград. Более того, долетали слухи, будто столичные бунтовщики собираются атаковать резиденцию царя.

2 марта Александра написала мужу путаное письмо, в котором говорила о множестве не связанных друг с другом вещей. Она называла телеграмму от Николая, отправленную им два дня назад, «первым лучом света в этом болоте», обвиняла Родзянко в том, что тот «притворялся, что не знает, почему тебя задержали». «Ясно, что они хотят не допустить, чтобы ты увиделся со мной прежде, чем подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде, – возмущалась супруга царя. – А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это – величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, – задерживать своего государя». Затем Александра спешила дать совет: «Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в коем случае не обязан идти на них, потому что они были добыты недостойным способом» и упоминала манифест, который пытались представить ей великие князья: «Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается теперь работать изо всех сил и собирается нас всех спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т. д.»[932].

Рассказы о самочувствии детей перемежались политическими комментариями: «Два течения – Дума и революционеры – две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы – это спасло бы положение» и рассказами о том, как сильно Александра тоскует по супругу: «Сердце сильно болит, но я не обращаю внимания, – настроение мое совершенно бодрое и боевое. Только страшно больно за тебя. Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них. О, мой святой страдалец! Всегда с тобой неразлучно твоя Женушка». В конце послания императрица напутствовала: «Пусть этот образок, который я целовала, принесет тебе мои горячие благословения, силу, помощь. Носи Его [Распутина] крест, если даже и неудобно, ради моего спокойствия»[933].

Поскольку послать письмо обычным способом царица не могла,