Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Речь Гучкова стала походить на запугивание, поэтому генерал, возможно, решил прервать его, пока тот не зашел слишком далеко. Рузский надеялся, что, передав Николаю черновик документа, сократит переговоры. Однако, к удивлению командующего, царь сложил бумагу и положил ее в карман[967]. Ни Гучков, ни Шульгин не придали этому значения[968].

Николай заговорил, не обращая внимания на Рузского. Шульгин вспоминал, что голос государя звучал просто, спокойно и точно, только тон изменился, став похожим на гвардейский:

«Ранее вашего приезда и после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России, я был готов на отречение от престола в пользу своего сына…»

Должно быть, Рузскому стало дурно от предчувствия, что царь передумал и не хочет отказываться от власти. Что до Гучкова и Шульгина, в тот момент они впервые узнали, что Родзянко общался с командующим Северным фронтом.

Николай продолжил:

«…но теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучаться с ним я не могу. Я переменил решение в пользу брата Михаила…»

Затем царь добавил, уже тише: «Надеюсь, вы поймете чувства отца…»[969]

Его слова оказались настолько неожиданными, что Гучков и Шульгин онемели и пораженно переглянулись. Рузский и Данилов тоже посмотрели друг на друга, не в силах подобрать слова. Молчание нарушил Гучков: «Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти».

Сценарий, при котором Николай отрекается от престола в пользу цесаревича при регентстве Михаила, долго был идеей фикс как среди сторонников дворцового переворота, так и среди либералов. О двойном отречении никто и подумать не мог.

Шульгин спас собеседников от возможных неловких вопросов, предложив сделать перерыв на пятнадцать минут[970].

Призраки предков Николая бросили зловещую тень на полные драматизма последние дни династии Романовых. Порядок престолонаследия в Московии долго не был определен законом, но в 1722 г. Петр I (период правления: 1682–1725 гг.) издал указ, позволявший монарху передавать власть тому, кого правитель выберет сам. Это повлекло за собой неразбериху, интриги и дворцовые перевороты, охватившие двор в XVIII веке. Екатерина Великая (период правления: 1762–1796 гг.) пришла к власти путем переворота после смерти ее слабого и болезненного мужа Петра III[971] (период правления: 1761–1762 гг.), стала императрицей и назначила своим наследником сына Павла. Но царица презирала его и предпочитала внука Александра, которого разлучили с отцом и воспитывали под бдительным контролем Екатерины. Ненависть между сыном и матерью была взаимной. Павел верил, что трон принадлежит ему по праву и что именно ему полагалось унаследовать престол после смерти отца, а не матери, захватившей власть. Во время долгого правления Екатерины ее отпрыск изнемогал от тоски, предаваясь невеселым думам и подсчитывая, сколько дней царствования отобрала у него мать.

Когда Павла (период правления: 1796–1801 гг.) короновали на Пасху 1797 г., первыми его указами стали Акт о наследовании императорского престола и Учреждение об императорской фамилии. Согласно этим законам, устанавливался четкий порядок наследования – по мужской линии. Были определены привилегии, титулы, право на брак и развод, возраст совершеннолетия и другие тонкости правового положения членов династии Романовых. Император объявлялся главой монархии. Великие князья и княжны могли заключать браки только с представителями европейских королевских семей и только с одобрения царя. Морганатические браки нужно было согласовывать с императором, а сыновья, рожденные в результате таких союзов, лишались права наследования престола. Совершеннолетие наступало по достижении 16 лет. Жена императора была обязана принять православие; после свадьбы она становилась императрицей, но не могла управлять страной. Если монарх отрекался от престола и трон переходил к несовершеннолетнему наследнику, правитель имел право назначить регента до совершеннолетия сына[972]. Закон о наследовании был несколько изменен при Александре III и Николае II, а в 1906 г. вошел в состав «Основных законов Российской империи».

Закон четко определял, что наследником становился старший сын императора. Формула, предлагаемая Временным комитетом, – отречение Николая в пользу Алексея, который до своего шестнадцатилетия будет воспитываться регентом Михаилом, – соответствовала действующим правовым нормам. Предполагалось, что состав регентского совета полностью или частично определит Временное правительство, а Николай II не будет принимать в этом участия. Такой расклад представлялся идеальным образцом конституционной монархии: символическая фигура царя при безвольном регенте, который разделяет либеральные взгляды, ни во что не вмешивается и послушно подписывает любые решения правительства. При этом монархия сохранялась и новый режим воспринимался бы как законный наследник прежнего.

Своим решением Николай спутал политикам все карты. В законе ясно говорилось, что трон можно передать только старшему сыну. Хотя Николай имел право назначить регента, роль Алексея он изменить не мог. Передача власти Михаилу вместо цесаревича была прямым нарушением закона. Более того, отрекаясь от престола от имени сына, Николай отказывал Алексею в законных притязаниях на трон[973]. Таким образом, царь нарушал закон дважды.

Трудно представить, что Николай не догадывался о неправомерности своего решения. Все его родственники знали о законе, так что странно предполагать, что государь был исключением. Возможно, Николай считал, что раз он совершил великую жертву, отказавшись от престола, то имеет право преступить закон. В конце концов, он просил лишь о «небольшой уступке» – исполнении своей последней просьбы. Для Николая личные интересы стояли выше закона, ведь он – самодержец, а значит, волен поступать как хочет (именно это постоянно твердила ему Александра). Желание остаться со своей семьей превзошло все остальные.

Милюков так прокомментировал эту ситуацию:

«Николай II не хотел рисковать сыном, предпочитая рисковать братом и Россией в ожидании неизвестного будущего. Думая, как всегда, прежде всего о себе и о своих, даже и в эту критическую минуту, и отказываясь от решения, хотя и трудного, но до известной степени подготовленного, он вновь открывал весь вопрос о монархии в такую минуту, когда этот вопрос только и мог быть решен отрицательно. Такова была последняя услуга Николая II родине»[974].

Однако Милюков не совсем справедлив в своих суждениях. Николай передавал престол Михаилу, полагая, что тот согласится. Он и не догадывался, что двойное отречение станет для монархии смертным приговором.

Гучков и Шульгин провели перерыв в углу вагона, обсуждая, как поступить с неожиданным предложением Николая. Гучков считал, что недопустимо оставлять Алексея жить с родителями после отречения отца, поскольку «никто, конечно, не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения»[975]. Рузский присоединился