Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

к их беседе и спросил, может ли царь вообще по закону отказаться от престола от имени сына. Ни Гучков, ни Шульгин не знали, как на это ответить[976]. Тогда генерал упрекнул: «Как это вы поехали по такому важному государственному вопросу и не захватили с собой ни тома основных законов, ни даже юриста?» Шульгин беспомощно возразил, что они вовсе не ожидали от государя такого решения. Все верно, но депутаты и правда совершили критическую ошибку, не пригласив с собой юриста.

Вернувшись к теме обсуждения, Шульгин заявил, что законность решения царя значения не имеет. Депутат утверждал, что они должны согласиться с Николаем, поскольку важен тот факт, что император готов отречься от престола, а не правовые тонкости. Кроме того, добавил Шульгин, если Алексея разлучить с родителями, тот станет видеть в окружающих тюремщиков. Еще стоило помнить, что цесаревич не смог бы до совершеннолетия принять конституцию, а вот Михаил, стань он императором, сразу стал бы конституционным монархом[977].

Давайте на минуту задумаемся, что бы случилось, откажись Временный комитет принять отречение Николая на его условиях. Мог бы царь решить, что лучше в таком случае остаться у власти? Гучков и Шульгин, знавшие упрямство и неуступчивость государя, должно быть, содрогались от одной только мысли о таком развитии событий. Они не представляли, как на это отреагировало бы высшее командование, а времени начинать переговоры заново не оставалось. Любое промедление только усилило бы антимонархические настроения, уже кипевшие в народе после речи Милюкова в Таврическом дворце. Смута и раздор грозили вот-вот поглотить армию. Поэтому Гучков сдался.

Перерыв закончился[978]. Гучков сказал государю: «Ваше Величество, у вас заговорило человеческое чувство отца, и политику тут не место, так что мы ничего против вашего предложения возразить не можем». Шульгин поспешил вновь перейти к политике: «Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было указано, что преемник ваш обязан дать присягу конституции». «Хотите еще подумать?» – саркастично поинтересовался Николай. На что Гучков заявил: «Нет, я думаю, что мы можем сразу принять ваши предложения»[979].

Николай хотел знать, точно ли его отречение не приведет к кровопролитию и примет ли это решение вся страна. Гучков заверил его, что беспорядки возникнут, если объявят республику, и это вполне может произойти, если отречение не состоится. Шульгин добавил: «Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться. Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена»[980].

Пойдя навстречу Николаю и его родительским чувствам, Гучков и Шульгин превысили полномочия, данные им Временным комитетом. Оба даже не подозревали о роковых последствиях такой мягкости. Это решение политики приняли спонтанно, во время пятнадцатиминутного перерыва, не задумываясь о том, к чему приведет незаконная передача власти[981].

Историк Виталий Старцев утверждал, что представители Думы могли бы настоять на выполнении изначального плана. Они могли пообещать Николаю, что он и Александра продолжат жить с цесаревичем, – а потом нарушить свое слово, сославшись на изменившиеся обстоятельства. Но политики не стали давить на императора. В итоге именно Гучков принял окончательное решение согласиться с двойным отречением. В решающий момент политик, долгие годы планировавший дворцовый переворот, не смог надавить на государя и тем самым воткнул нож в спину монархическому строю, который так отчаянно стремился спасти[982].

Николаю все происходившее, должно быть, казалось невероятно унизительным. Отречение само по себе было ужасно, а теперь царю пришлось еще и просить своего заклятого врага пойти ему навстречу, пусть царь и чувствовал удовлетворение оттого, что помешал стройным планам своих политических оппонентов. Если Николай и ощущал себя униженным, виду он не подал. Время от времени он вставлял довольно язвительные замечания, но по большей части держался спокойно и достойно. Это поразило Гучкова, и позже он сказал:

«Как же все-таки такой важный акт в истории России – перемена власти, крушение трехсотлетней династии, падение трона! И все это прошло в такой простой, обыденной форме и, я сказал бы, настолько без глубокого трагического понимания всего события со стороны того лица, которое являлось главным деятелем в этой сцене, что мне прямо пришло в голову, да имеем ли мы дело с нормальным человеком»[983].

Согласившись с Николаем, Гучков предупредил, что они с Шульгиным не могут задерживаться в Пскове дольше чем на полчаса, поэтому им нужен подписанный царем экземпляр манифеста об отречении[984]. Шульгин протянул царю свой черновик документа, подготовленный в поезде, но Николай предложил воспользоваться тем вариантом, который был у него. Он говорил об акте, составленном Базили по распоряжению Алексеева и отправленном в Псков 2 марта в семь часов вечера; Рузский передал его царю во время встречи с представителями Думы. Прочитав грамотно и продуманно написанный документ, Шульгин тут же забрал свой посредственный черновик. Николай отправился к себе в вагон и там карандашом внес правки в манифест. Изначальное предложение Базили – отречение Николая II от престола в пользу Алексея при регентстве Михаила – было вычеркнуто, а вместо него император написал, что отказывается от трона от своего имени и от имени сына, а власть передает брату[985].

Гучков и Шульгин попросили внести еще одно изменение – написать, что новый император должен присягнуть конституции. Николай согласился, хотя, как мы увидим позже, само слово «конституция» использовать не стал[986].

В проекте Базили упоминалось, что Россия переживает трудные времена, идет война, а значит, важно, чтобы внутренние волнения не отразились на национальном единстве. Далее эта идея развивалась:

«В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть».

До этого момента манифест соответствовал требованиям Думы, но потом начинались существенные отличия:

«Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше брату Нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу»[987] [курсив автора. – Прим. пер.].

И снова Николай подчеркнул единство монархии и законодательной власти, но отказался использовать ненавистное слово «конституция», заменив его расплывчатой формулировкой, не уточняющей, кому