Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Ничто не могло заставить его отдать двенадцатилетнего сына на воспитание в другую семью. Тогда Николай решил отказаться от престола не только от своего имени, но и от имени сына, уступив власть Михаилу, поскольку был уверен, что такой шаг Александра одобрит[945].

Приближенные Николая, которые тоже готовились к встрече с представителями Временного комитета, решили перехитрить Рузского. Они хотели провести Гучкова и Шульгина прямо к царю и тем самым лишить Рузского возможности поговорить с ними заранее. С этой целью свита отправила полковника Анатолия Мордвинова дежурить на платформе[946].

Украшенный красными флагами спецпоезд с представителями Думы прибыл в Псков в 21:32[947]. Состав еще не остановился, а Мордвинов уже запрыгнул в вагон и попросил делегатов проследовать за ним к государю; Рузский и начальник штаба генерал Юрий Данилов тем временем ждали царя в вагоне генерала[948]. Гости выглядели непрезентабельно: не бритые и не мытые несколько дней, воротнички засалены, костюмы измяты, рубашки несвежие, галстуки распущены. Шульгин вспоминал, что они с Гучковым походили на заключенных, которых только что выпустили на волю[949]. Оба хотели привести себя в порядок, прежде чем отправиться на такую важную встречу. Но Мордвинов, не обращая внимания на помятый вид и несвежий запах новоприбывших, проводил их до императорского поезда (тот находился всего в нескольких шагах) и пригласил пройти в вагон-гостиную. Как и подобало перед встречей с государем, лакей забрал у прибывших верхнюю одежду и распахнул перед ними дверь. В ярко освещенной гостиной Гучкова и Шульгина деловито приветствовал безукоризненно одетый граф Фредерикс; на груди у него были портреты трех императоров в обрамлении бриллиантов[950], мундир украшен голубым аксельбантом. Рядом с графом стоял генерал-майор Кирилл Нарышкин, начальник Военно-походной канцелярии[951].

Со всей церемонностью поприветствовав делегатов, Фредерикс сказал, что государь сейчас придет, и спросил об обстановке в Петрограде. Гучков ответил: «В Петрограде стало спокойнее, граф, но ваш дом на Почтамтской совершенно разгромлен, а что сталось с вашей семьей – нам неизвестно». Эти новости потрясли Фредерикса до глубины души[952].

Наконец в вагон-гостиную вошел Николай. Одет государь был в свою любимую серую черкеску. Выглядел он бледным, но бесстрастным. Гучков вспоминал: «Лицо его было спокойно. Ни следа волнения. Те же ясные глаза, те же выдержанные спокойные движения»[953]. Делегаты поклонились государю. Тот пожал им руки и спросил: «А Николай Владимирович?» Нарышкин доложил, что Рузский сейчас придет. Государь сел за небольшой прямоугольный стол, спиной к обтянутой зеленым шелком стене, и жестом предложил всем занять места, указав Гучкову на стул справа от себя. Напротив Николая расположились Шульгин и Фредерикс. В углу вагона стоял еще один небольшой стол, за который сел Нарышкин, чтобы вести протокол встречи[954].

После обмена любезностями Гучков перешел к делу[955]. Он нервничал, говорил, не глядя на царя, левую руку то и дело прижимал ко лбу[956].

Гучков начал с того, что описал ужасное положение дел в Петрограде, которое побудило его и Шульгина обратиться к государю. Он сказал, что Временный комитет был создан для того, чтобы предотвратить распространение анархии, и при этом предупредил: «Кроме нас заседает в Думе еще комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград попадет в руки анархии, и нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает нас уже захлестывать. Их лозунги: провозглашение социальной [социалистической] республики. […] Вторая опасность, что движение перекинется на фронт»[957].

В этот момент пришли Рузский и Данилов. Мордвинов попытался не впустить их в поезд, но те оттолкнули полковника, сняли верхнюю одежду и сами вошли в вагон-гостиную[958]. Поклонившись царю, Рузский сел между Фредериксом и Шульгиным, а Данилов расположился на диване в углу. Затем командующий Северным фронтом осудил скорохода за то, что тот не выполнил его приказ и не привел делегатов сначала к нему[959].

После небольшой заминки, вызванной появлением Рузского и Данилова, Гучков продолжил говорить. По его словам, отправленные с фронта войска взбунтовались и примкнули к Временному комитету. При этих словах Рузский поддержал Гучкова, сказав, что армия больше не может выслать для борьбы с революцией ни одного солдата[960]. Скорее всего, к тому моменту и Рузский, и Гучков знали, что восстания фронтовиков в Луге не было, но оба решили использовать этот слух, чтобы надавить на царя.

А затем Гучков ударил в ахиллесову пяту Николая – заговорил о ситуации в Царском Селе:

«Вчера к нам в Думу явились представители Сводного пехотного полка, Железнодорожного полка, конвоя Вашего Величества, Дворцовой полиции и заявили, что примыкают к движению. Им сказано, что они должны продолжать охрану тех лиц, которая им была поручена; но опасность все же существует, так как толпа теперь вооружена»[961].

Николай, прислонившись к стене, смотрел прямо перед собой. Его лицо было спокойным и непроницаемым. Шульгин вспоминал: «Единственное, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: “Эта длинная речь – лишняя…”»[962]

Гучков тем временем достиг кульминации своего выступления:

«Единственный путь – это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если Вы, Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу, и если от Вашего имени или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия…»[963]

«Прежде чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, – сказал Гучков, – но решиться все-таки не позже завтрашнего дня, потому что уже завтра мы не будем в состоянии дать совет, если Вы его у нас спросите, так как можно опасаться агрессивных действий толпы»[964]. Когда Гучков упомянул молитву, Николай впервые на него посмотрел[965].

По словам Шульгина, в тот момент сидевший рядом Рузский шепнул ему на ухо, что по шоссе из Петрограда движутся грузовики с вооруженными солдатами, и спросил, действуют ли они по распоряжению Временного комитета. На это Шульгин гневно возразил: «Как это вам могло прийти в голову?» Тогда генерал ответил: «Ну, слава Богу, простите… Я приказал их задержать»[966]. Получалось, что анархия не только бушевала в столице, но и надвигалась на Псков – это наверняка толкнуло командование и царя на решительные меры.

Рузский вмешался в разговор и сказал, что государь уже принял решение, и с этими словами передал Николаю неподписанный проект манифеста.