Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

В одиннадцать часов вечера полковника Всеволода Ступина, выполнявшего поручения при штабе Северного фронта, вызвали на вокзал. Данилов передал ему проект манифеста об отречении, приказал отнести его в штаб и сделать две чистовые копии. Ступин пригласил наборщика А. К. Логвинова, который под его диктовку напечатал два экземпляра манифеста. Затем документы отнесли в императорский поезд, и Нарышкин лично передал их Николаю, после чего царь подписал оба акта карандашом. Перед тем как поставить свою подпись, Николай по просьбе представителей Временного комитета назначил князя Георгия Львова председателем совета министров, а великого князя Николая Николаевича – Верховным главнокомандующим[988]. Это было сделано для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в законности этих указов.

Затем Нарышкин зашел в вагон-гостиную и попросил Фредерикса заверить экземпляры манифеста. Граф проворчал, что на них негде ставить подпись, но все же под словом «Псков» вывел дрожащей рукой свое имя и дату. Произошло это 2 марта в 23:48[989]. Один экземпляр остался у Рузского, а второй Гучков и Шульгин должны были отвезти в Петроград. По просьбе Шульгина в манифесте указали более раннее время – 15:00[990]. Эта бессмысленная, незначительная правка тоже повлияет на судьбу престола, монархии и государственного устройства.

Задним числом подписали и назначения Львова и Николая Николаевича, указав, что это произошло в 14:00, за час до того, как Николай подписал двойное отречение. Князя Львова уже избрали премьер-министром Временного правительства, но в документе использовалась формулировка «председатель Совета министров» – будто царь сам назначил его еще до того, как отказался от власти. Такие мелкие подтасовки позже заронят зерно сомнения в легитимности Временного правительства.

Когда Николай подписал манифест, а Фредерикс его заверил, все присутствующие расчувствовались. Шульгин вздохнул: «Ах, Ваше Величество… Если бы вы это сделали раньше… может быть, всего этого…» Николай поинтересовался: «Вы думаете – обошлось бы?» Он сказал Шульгину, что поедет в Ставку попрощаться, повидается с матерью, а потом вернется в Царское Село. Политики, генералы и царь пожали друг другу руки и разошлись[991].

Вагон-гостиная, где был разыгран последний акт правления Николая, опустел. Старинные настенные часы показывали 23:45[992].

Так на двадцать втором году окончилось царствование Николая II.

Гучков и Шульгин отправили Родзянко телеграмму через начальника Генерального штаба в Петрограде:

«Государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции. Поручение образовать новое правительство дастся князю Львову. Одновременно Верховным главнокомандующим назначается великий князь Николай Николаевич. Манифест последует немедленно. Сообщите немедленно в Псков положение дел в Петрограде»[993].

Когда представители Думы вышли из царского вагона, Гучков увидел, что вокруг собирается толпа. Он обратился к собравшимся: «Господа, успокойтесь, государь дал больше, нежели мы желали». Позже Рузский в разговоре с великим князем Андреем вспоминал:

«Вот эти слова Гучкова остались для меня совершенно непонятными. Что он хотел сказать, “больше, нежели мы желали”. Ехали ли они с целью просить об ответственном министерстве или отречении – я так и не знаю. Никаких документов они с собой не привезли. Ни удостоверения, что они действуют по поручению Государственной думы, ни проекта об отречении. Решительно никаких документов я в их руках не видел. Если они ехали просить об отречении и получили его, то незачем Гучкову было говорить, что они получили больше, нежели ожидали. Я думаю, что они оба на отречение не рассчитывали»[994].

Однако слова Гучкова можно истолковать иначе. Политики ожидали от царя активного сопротивления, но он согласился, хотя и не совсем на тот вариант, на который рассчитывали делегаты. В любом случае результат был гораздо более удачным, чем они представляли.

Гучкова и Шульгина пригласили в вагон Рузского. Там переговорщики перекусили, дожидаясь, пока поезд подготовят к отправке. К трапезе присоединился генерал Сергей Саввич. Позже Гучков вспоминал, что его смутило выражение крайнего удовольствия на лицах генералов, в то время как его самого и Шульгина терзали тысячи сомнений[995].

Представители Думы выехали в Петроград 3 марта около трех часов ночи. «Манифест» Николая об отречении и два указа Сенату были отправлены телеграфом в Ставку и председателю Временного правительства. Гучков и Шульгин взяли с собой один экземпляр «манифеста», а второй оставили у Данилова в штабе Северного фронта[996].

Пока разворачивались эти головокружительные события, похоже, никто и не подумал предупредить Михаила, что трон достается ему. В пылу обсуждений кандидатуры следующего императора самого будущего монарха оповестить забыли[997].

После отъезда Гучкова и Шульгина большая часть свиты собралась в вагоне-столовой. Говорили тихо, многие плакали. Никто не высказывал никаких претензий, просто сидели вместе, будто на поминках[998]. Однако крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. Граф Александр Граббе, генерал-майор свиты, попросил у Николая разрешения перейти на службу в Ставку к новому Верховному главнокомандующему, Николаю Николаевичу. Лейтенант Николай Саблин, любимый офицер Александры в Ставке, куда-то исчез, а барон Рудольф фон Штакельберг, начальник военно-походной канцелярии, дезертировал[999].

В своих письмах и дневниках Николай почти ничего не писал о своих чувствах. Вот его дневниковая запись в день отречения:

«2-го марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц[иал] – дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 21/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»[1000]

Последние шесть слов немного приоткрывают завесу во внутренний мир бывшего государя, хотя он и не назвал имена тех, кто нанес ему такую глубокую обиду.

В шесть часов вечера, еще до приезда Гучкова и Шульгина в Псков, Родзянко телеграфировал Алексееву, что Временный комитет передал полномочия Временному правительству под руководством князя Львова. Все войска в Петрограде и Царском Селе присягнули на верность Временному правительству. Родзянко написал, что считает необходимым назначить нового командующего Петроградским военным округом, чтобы восстановить порядок и избежать анархии. Он посовещался с офицерами Генерального штаба