Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

министру иностранных дел Павлу Милюкову, призывая их оповестить глав союзных государств об отречении императора[1016]. Вопрос о законности и уместности всего происходящего оставался открытым, но теперь волноваться об этом предстояло Думе.

Как только Александр Гучков и Василий Шульгин вышли из императорского поезда, они отправили зашифрованную телеграмму во Временный комитет. Однако их послание достигло Таврического дворца только к трем часам ночи[1017]. Часом ранее Алексеев уже переслал Родзянко текст манифеста об отречении Николая от престола, хотя мы не знаем, получил ли его адресат и когда это произошло. Вполне вероятно, что обитатели Таврического дворца узнали обо всем раньше, когда Родзянко позвонил Бубликов, ответственный за каналы министерства путей сообщения, по которым и отправили самую первую телеграмму о смене власти[1018]. Члены Думы наверняка недоуменно чесали в затылках, узнав от Гучкова и Шульгина, что Николай уступил престол Михаилу. Бубликов позвонил Гучкову и попытался вызнать у него содержание манифеста и подробности связанных с ним событий. Когда разговор закончился, Бубликов вышел из кабинета и заявил всем, кто ждал у двери: «Поздравляю вас… Николай отрекся. Но только помните, пока акт не получен, это тайна. Ни гу-гу»[1019]. Но поскольку Гучков отправил текст манифеста по военной линии, а не по открытому каналу министерства путей сообщения, условия отречения Николая стали сюрпризом для всех.

Двойное отречение Николая погрузило Временный комитет и Временное правительство в пучину юридических и политических проблем. Чтобы манифест императора возымел силу, документ должен был одобрить Сенат, подписать министр юстиции, и только после этого его можно было представить народу. Поскольку Николай назначил Львова председателем Совета министров, князю предстояло заполучить оригинал документа, подтвердить, что манифест подлинный, поставить на него министерскую печать, отправить в Сенат, а потом опубликовать[1020]. Акт отречения Николая был адресован начальнику штаба и отправлен в Ставку, будто обычная телеграмма. Скорее всего, предполагалось, что в Ставке, где был составлен проект манифеста, сделают чистовой документ, озаглавив его «Высочайший манифест» – как Октябрьский манифест 1905 г. Потом премьер-министр Временного правительства Львов или министр юстиции Керенский заверят документ и отправят его в Сенат, где манифест с подписью Николая признают официальным. Но в Ставке документ переписывать набело не стали, поскольку и Алексеев, и Базили, и великий князь Сергей Михайлович прекрасно понимали, что двойное отречение от престола противоречит закону. Так что теперь выпутываться из непростого положения предстояло политикам[1021].

Однако ни Временный комитет, ни Временное правительство, оказавшиеся в эпицентре революционного вихря, не имели возможности выполнить все этапы этой юридической процедуры. Тем не менее, чтобы объявить народу об отречении царя, политикам требовался подлинник манифеста, пусть тот, несмотря на подпись Николая и заверяющую подпись Фредерикса, и не походил на официальный, имеющий юридическую силу документ. В лучшем случае то, что было написано, выражало намерение царя, которое потом следовало оформить юридически[1022]. Но беспрецедентная ситуация требовала отчаянных мер. Думские лидеры решили считать документ официальным манифестом и даже назвали его «актом», хотя ни тем, ни другим он не был[1023]. В Ставке тем временем с нетерпением ждали, когда армия сможет присягнуть новому государю (неважно, законному или нет), поэтому высшее командование делало вид, что «манифест» имеет юридическую силу.

Коварная попытка объявить документ, подписанный Николаем, официальным манифестом или даже актом об отречении привела к серьезным проблемам. Экземпляров было два, но они отличались друг от друга. Один Николай подписал карандашом, а второй – чернилами. Кроме того, не совпадало точное время составления документов. Эти несостыковки породили множество вопросов среди современных историков, побудили провести судебную экспертизу обоих экземпляров и привели к появлению теорий заговора о том, что манифест – подделка[1024].

Что еще важнее, время подписания документа указали неправильно. В три часа дня Николай собирался передать трон Алексею, но в итоге в одиннадцать вечера отрекся дважды – не только за себя, но и за сына – и передал трон Михаилу. Эти расхождения вызвали ряд сложных юридических вопросов. Считалось ли, что царь утратил свои властные полномочия, как только отрекся от престола? Если да, означило ли это, что в три часа дня Алексей автоматически стал императором? Или же Николай утратил власть, только когда подписал документ? В таком случае он пробыл царем до одиннадцати вечера. Если же не обращать внимания на уловку с точным временем и предположить, что Николай с самого начала собирался передать власть Михаилу, то стал ли тот императором Михаилом II, сам того не подозревая, пусть такой ход событий и нарушал закон о престолонаследии? После публикации «манифеста об отречении» передача власти Михаилу стала бы свершившимся фактом, который было бы трудно изменить. Следовало ли Временному комитету и Временному правительству убедить великого князя взойти на престол? Но в таком случае Временное правительство получило бы благословение от императора, взошедшего на трон незаконно. А может, стоило убедить Михаила отказаться от престола? Тогда следовало остановить публикацию «манифеста» Николая об отречении. Все эти вопросы были крайне серьезными, а ответы на них найти требовалось быстро – в течение нескольких часов.

В какой-то момент кто-то из Думы (скорее всего, Родзянко) позвонил Юрию Ломоносову и убедил его найти и поскорее отправить в Таврический дворец текст манифеста об отречении. Профессору сказали, что документ нужно срочно опубликовать, поскольку работники типографий бастуют, а ресурсы правительства ограничены. Ломоносов предложил напечатать «манифест» в министерстве путей сообщения, поскольку тогда задачу получится выполнить быстро и секретность будет соблюдена. Звонивший попросил срочно выслать экземпляр в Думу и начать готовить текст к печати, а затем еще раз напомнил, что нужно торопиться[1025].

К трем часам ночи 3 марта Родзянко и Львов покинули Таврический дворец, чтобы забрать копию «манифеста об отречении» из здания Генерального штаба, а потом отправились в резиденцию военного министра поговорить с Рузским и Алексеевым по аппарату Юза. Вернулись политики почти через шесть часов, но в их отсутствие между членами Комитета Думы и Временного правительства разразился жаркий спор[1026]. Начались стремительные политические перестановки.

Группировка, которая замышляла добиться отречения и в результате достигла своей цели (в противовес той, которая поддерживала умеренные конституционные реформы в духе Родзянко), состояла из двух лагерей, по-разному относившихся к роли монархии. В первый лагерь входил Павел Милюков, считавший, что легитимность Временного правительства должен подтвердить монарх, законно занимающий престол, а не Дума. Второй лагерь, члены которого заявляли, что представляют интересы восставшего народа, возглавлял Александр Керенский при поддержке коллег-масонов Николая Некрасова, Михаила Терещенко и Александра Коновалова. Они выступали за создание республики и хотели вообще избавиться от монархии, но до поры до времени