Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

там ни было, важно упомянуть источник таких революционных настроений. Родзянко в разговоре с Рузским заявил: «…только и слышно было в толпе: “Земли и воли!”», но он явно сгущал краски. На пленарных заседаниях Петроградского совета некоторые выступающие говорили о помещиках, и по рукам ходили листовки эсеров и межрайонцев, призывавших свергать помещиков, но требование земли среди мятежников не было ни повсеместным, ни явно выраженным[1044]. Возможно, Родзянко так остро среагировал на эти заявления, поскольку сам был помещиком, а потому испугался.

Основной движущей силой революции оставались солдаты, во время восстания нарушившие свою присягу царю. Они боялись, что за эту вольность их ждет неминуемая расправа. Поэтому выступали они не столько против всех Романовых, сколько против Николая II. Сложно оценить реальное отношение петроградских революционных толп к судьбе монархии, не говоря уже о людях в других частях страны, и что еще важнее – в военных подразделениях. Именно поэтому Милюков, хоть и общался в основном с членами Временного комитета и Временного правительства, делал ставку на то, что благоговейный трепет народа перед царем нельзя просто так сбрасывать со счетов.

Как бы то ни было, Родзянко связался с Рузским, чтобы убедить его не публиковать «манифест» об отречении Николая. Преувеличив масштабы и опасность радикальных настроений, политик частично смог добиться своего – генерал согласился не обнародовать документ и не приводить солдат и офицеров к новой присяге, пока не получит распоряжение из Ставки[1045].

В шесть утра Родзянко связался по аппарату Юза с Алексеевым, разбудив его. Начальник штаба Ставки едва проспал несколько часов и до сих пор мучился от высокой температуры. Председатель Думы решительно начал разговор: «События здесь далеко не улеглись, положение все тревожно и неясно: настойчиво прошу вас не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить революцию».

Раздраженный приказным тоном собеседника, Алексеев возразил, что Ставка уже разослала документ всем фронтовым командующим, Николаю Николаевичу и командующим войсками в округах. Он счел необходимым так поступить, поскольку полная неизвестность тревожила военных: они не знали, чем руководствоваться, за кем следовать и как вести войсковую жизнь. Получив текст «манифеста», Алексеев телеграфировал председателю Совета министров о вопросах, касающихся присяги. Генерал добавил, что, если это не соответствует планам Родзянко, тот должен срочно озвучить новый план действий, так как армии нужна ясность.

Родзянко тут же перешел к делу: «Нельзя ли задержать обнародование манифеста, потому что предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому что кандидатура Михаила Александровича как императора ни для кого неприемлема?» Он повторил Алексееву то, что уже сказал Рузскому: «Предполагалось воцарение наследника цесаревича, при регентстве великого князя Михаила Александровича. Соглашения на этом достигнуть не удалось, и установлено только перемирие: предполагается необходимым созыв Учредительного собрания, а до тех пор действие Верховного комитета и Совета министров, уже нами обнародованного и назначенного, при одновременном действии двух законодательных палат». Родзянко попросил Алексеева не публиковать «манифест», пока он не сообщит, что можно это делать, поспешно добавив: «Решение Учредительного собрания не исключает возможности возвращения династии к власти, ибо для дальнейшего развития России необходимо признание всем народом такого выхода, потому что возмущение и негодование против существовавшего режима и ничем иным утолить его нельзя».

Алексеев согласился и пообещал, что прикажет задержать обнародование «манифеста», хотя, по его мнению, содержание документа все равно рано или поздно узнают. «Вероятно, А. И. Гучков протелеграфировал вам его суть из Пскова, – заметил начальник штаба Ставки. – Я предпочел бы быть ориентированным вами ранее, чтобы знать, чего держаться». Если прежде Алексеев торопился, чтобы армия присягнула новому царю, то теперь он не стал ни возражать Родзянко, ни задавать ему лишние вопросы.

В этой беседе политик впервые упомянул Учредительное собрание при Алексееве. Более того, заявление, что выбор формы правления зависел от решения этого органа, было равнозначно утверждению, что монархию «поставили на паузу», а ее функции взяло на себя собрание: «Предполагалось воцарение наследника цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича. Соглашения об этом достигнуть не удалось, и установлено перемирие: предполагается необходимым созыв Учредительного собрания, а до тех пор действие Верховного комитета и Совета министров, уже обнародованного и назначенного, при одновременном действии двух законодательных палат». Родзянко хотел превратить Временный комитет в орган-регент, равный по значимости Временному правительству, которое политик называл Советом министров, подчеркивая преемственность старому режиму.

Смысл умозаключений Родзянко был настолько неожиданным и обескураживающим, что Алексеев не смог осознать его в полной мере. Генерал просто поспешил успокоить собеседника: «Приму все меры задержать у главнокомандующих и командующих войсками в округах сообщенный им манифест. Сообщенное мне Вами далеко не радостно. Неизвестность и Учредительное собрание – две опасные игрушки в применении к действующей армии. […] Добавлю, что я – солдат, и все мои помыслы обращены на фронте на запад к стороне врага»[1046].

От этого разговора зависела судьба монархии. Прежде Алексеев заявлял, что Николай должен отречься не только ради сохранения дисциплины в армии и на фронте, но и ради спасения династии. Поскольку генерал был монархистом, он мог бы не выполнять просьбу Родзянко, опубликовать манифест и приказать офицерам и солдатам присягнуть новому государю. Но, кажется, Алексеев не понимал, что решается участь монархии. Поэтому он просто временно согласился с собеседником, не осознавая, что тем самым передает власть над государственным устройством страны в руки Временного комитета.

Продолжая разговаривать с Родзянко, Алексеев отправил телеграмму фронтовым командирам. Он объяснил, что председатель Думы «убедительно просит задержать всеми мерами и способами объявление того манифеста, который сообщен этой ночью». Содержание документа начальник штаба разрешил обсуждать только «со старшими начальствующими лицами»[1047]. Ключевое слово здесь – «убедительно». Родзянко смог переманить на свою сторону Алексеева, а к его мнению прислушивались на всех фронтах[1048]. Николай Николаевич ответил генералу, что даже не думал публиковать манифест и что «манифест кавармии[1049] не объявлялся и не будет объявляться, доколе не станет законом, т. е. пока не будет опубликован порядком, указанным законом», тем самым в принципе ставя под вопрос законность происходящего. Позже великий князь пояснил: он ожидал, что в манифесте Николай объявит о передаче престола Алексею под регентством Михаила, а воцарение Михаила, по его мнению, неминуемо привело бы к кровопролитию[1050].

Эверт на Западном фронте выполнил приказ командующего, но высказал свое недовольство и потребовал объяснений, поскольку некоторые армии уже ознакомились с содержанием документа[1051].

Позже в тот же день Алексеев начал подозревать, что Родзянко подпал под влияние левых партий[1052]. Однако было поздно, потому