Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Милюков, лишившийся поддержки былых союзников, предпринял последнюю попытку убедить собравшихся. Он признал, что безопасность Михаила может оказаться под угрозой, но ведь защиту великого князя можно поручить военным. Правительство лучше перенести в Москву, там собрать надежные отряды и пойти маршем на охваченный революцией Петроград. «Головой – белый как лунь, сизый лицом (от бессонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах, он [Милюков] не говорил, а каркал хрипло», и никто из собеседников его не прерывал[1066]. К ужасу собравшихся, то, что он описывал, было ни много ни мало гражданской войной – а ее-то они и хотели избежать.

Терпение Михаила иссякло до того, как Милюков закончил говорить. Великий князь попросил полчаса в тишине на раздумье. Когда Михаил повернулся, чтобы уйти, Керенский подскочил вслед за ним и воскликнул: «Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой». Великий князь с улыбкой ответил: «Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас нет здесь; она осталась в Гатчине»[1067]. Михаил, по сути, жил под добровольным домашним арестом: в квартире находился только он сам, его секретарь Николай Джонсон и референт Алексей Матвеев. Поэтому размышлять о судьбе российской монархии великому князю пришлось в одиночестве – ни с женой, ни с братом, ни с другими родными, Ставкой или кем-то из военного командования он посоветоваться не мог[1068].

Через несколько минут Михаил пригласил к себе князя Львова и Родзянко. Похоже, председатель Думы уже понял, каким будет решение, а потому прошептал: «Он не сможет править; он это знает»[1069]. Пока все ждали окончательного ответа, Гучков попытался позвонить жене, чтобы сказать, что он благополучно вернулся из Пскова в столицу, но подозрительный Керенский тут же набросился на него с вопросами и потребовал сообщить, кому и зачем звонит политик. Учитывая напряженную атмосферу в квартире, никто этому не удивился[1070].

Существует две версии того, как разворачивалась беседа между Родзянко, Львовым и Михаилом Александровичем, решавшими, спасти монархию или позволить ей погибнуть. Родзянко, описывая события, был предсказуемо критичен. Политик утверждал, что великий князь задал всего один вопрос: точно ли он останется в живых, если согласится взойти на престол. Родзянко прямолинейно ответил, что нет. Тогда, по воспоминаниям председателя Думы, Михаил сразу же отказался стать царем[1071]. Милюков позже лаконично заметил: «За ним не чувствовалось любви и боли за Россию, а только страх за себя…»[1072] Но это достаточно предвзятое толкование событий. Боевая отвага Михаила Александровича была всем известна, в конце концов именно за нее он получил орден Святого Георгия.

Более спокойный пересказ этого разговора дошел до нас из записей графини Людмилы Воронцовой-Дашковой, которая общалась с великим князем после исторической встречи. Она узнала от Джонсона, что, когда Михаил спросил, сможет ли он, став царем, рассчитывать на поддержку гарнизонных солдат, Родзянко ответил «нет». Графиня поясняла, что великим князем двигало не желание спасти свою жизнь, а страх гражданской войны и кровопролития. Воронцова-Дашкова верила, что никто из приближенных великого князя не хотел убеждать его взойти на престол. Кроме того, у Михаила Александровича была язва желудка, и слабое здоровье тоже повлияло на принятое решение[1073].

Два политика, которым Михаил доверял больше всего, – Родзянко и князь Львов – советовали ему отказаться от престола и даже открыто говорили о гражданской войне, поэтому трудно представить, чтобы брат Николая проигнорировал их мнение. Он прекрасно понимал, что унаследовал престол в обход действующего закона, другие великие князья могут выступить против его кандидатуры в качестве императора, а сам он не обладает достаточной харизмой, чтобы повести за собой нацию[1074]. А главное, ни Михаил, ни его жена просто не хотели, чтобы он стал царем[1075].

В час дня 3 марта Михаил вошел в комнату, где члены Временного комитета и Временного правительства нервно ждали его возвращения. Он объявил: «При этих условиях я не могу принять престола, потому что…» По воспоминаниям Шульгина, договорить он не смог, потому что заплакал[1076].

Правление династии Романовых, продлившееся 304 года, завершилось.

Строго говоря, Михаил не отрекался от престола, а всего лишь отказался его занимать до созыва Учредительного собрания, на котором народ должен был решить, сохранять монархию или нет. После той исторической встречи близкая подруга князя графиня Воронцова-Дашкова утешала Михаила Александровича: «Уверена, что Учредительное собрание призовет вас, Ваше Высочество». Тот отмахнулся: «Не думаю». Позже он поделился с Шульгиным: «Ведь брат отрекся за себя… А я, выходит так, отрекаюсь за всех…»[1077] Он понимал, что своим решением подписал приговор монархии[1078].

Керенский, преисполненный энтузиазма, обратился к великому князю: «Ваше Императорское Высочество, вы поступили благородно и патриотично. Я беру на себя обязательство сообщить об этом и защитить вас»[1079]. Это было не последнее обещание, которое Керенскому не удалось сдержать.

Остальные собравшиеся не разделяли радости коллеги. Позже Некрасов признался, что был ярым сторонником отречения, но, когда этот момент наступил, ощутил, будто на плечи ему опустилась тяжелая ноша[1080].

Опасения по поводу бесчестности Родзянко к тому времени достигли апогея. Пока в квартире Путятиной шла встреча, Алексеев приказал Морскому штабу Ставки проверить информацию, поступившую от политика. То, что услышал генерал, сильно противоречило картине, которую ранее в разговоре нарисовал Родзянко. Согласно начальнику Военно-морского управления флаг-капитану Василию Альтфатеру, в Петрограде обстановка стала «значительно спокойней, постепенно все налаживается». Тогда старший лейтенант В. Г. Гончаров, которому поручили связаться с Морским штабом, спросил, правда ли, что вчера произошла массовая резня офицеров. Альтфатер заявил: «Все это сплошной вздор». Он также доложил, что влияние Думы выросло еще сильнее[1081].

Алексеев подозревал, что Родзянко хитрит, но у него не было доказательств, поэтому генерал последовал его совету отменить контрреволюционную операцию генерала Иванова, а также помог склонить Николая к отречению. И хотя Алексеев скептически отнесся к требованию повременить с обнародованием «манифеста», он все же повиновался и велел командирам не сообщать никому о содержании написанного Николаем документа[1082]. Теперь стало ясно, что все это время Родзянко манипулировал информацией и обвел вокруг пальца высшее командование во главе с начальником штаба Ставки.

Вскоре после полудня в Ставку сообщили, что Михаил Александрович отказался вступить на престол[1083]. Алексеев тут же начал действовать. 3 марта между 13:27 и 13:40 он телеграфировал всем командующим фронтами, кроме Николая Николаевича. В своем сообщении Алексеев пересказал разговор с Родзянко, а также беседу Родзянко и Рузского, расшифровку которой только