Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

уже упоминал, Набоков и Нольде построили манифест Михаила на двух принципах: во-первых, Временное правительство наделялось «полнотой власти», а во-вторых, объявлялось преемником Думы. Резолюция, принятая на первом заседании, подтвердила первый, но отмела второй.

Такая дерзость была просто возмутительна. Несмотря на свое заявление, Временное правительство не смогло пренебречь «Основными законами», поэтому Дума под предводительством Родзянко еще какое-то время просуществовала. Яков Глинка, который управлял делами Временного комитета и продолжил исполнять те же обязанности во Временном правительстве, не поддержал решение министров, поэтому резолюция первого заседания не была опубликована в официальном издании правительственных документов. Попытавшись отказаться от институциональной связи с Думой во время самого первого заседания, правительство ступило на скользкую дорожку[1112].

3 марта в Царском Селе, где императрица все еще занималась больными детьми и волновалась о судьбе Николая, гуляла метель. За день до этого дезертировали войска, охранявшие царскую резиденцию, а воду и электричество во дворце отключили. Ольге и Татьяне стало хуже[1113]. Прислуга, прибывшая пешком из Петрограда, принялась распространять слухи об отречении государя. К четырем часам дня Бенкендорф решил, что пора рассказать о них Александре. Но она ему не поверила. Ни у кого в свите не хватило смелости спорить с ней, даже когда в пять часов принесли газеты, где говорилось об отречении Николая и отказе Михаила занять престол.

Александра поверила в печальные новости, только когда в семь часов приехал великий князь Павел Александрович и все ей рассказал. Царица встретила гостя одетая в форму сестры милосердия, а когда услышала роковые слова, «вздрогнула и опустила голову, как будто молилась»[1114].

На протяжении многих лет Александра понукала мужа, призывала его проявлять твердость и вести себя как подобает истинному самодержцу, но теперь безропотно приняла решение Николая. Ее сердце сжималось от мысли, что супругу пришлось принять такое тяжелое решение в одиночестве, без нее. Еще не зная всех подробностей, она уже боялась, что «в любой момент могут прийти чужие люди и отобрать у нее сына»[1115]. Когда вечером граф Бенкендорф, баронесса Буксгевден и граф Апраксин пришли ее навестить, Александра не смогла сдержать слез. Она сказала: «Государь предпочел скорее отказаться от престола, чем нарушить клятву, которую дал во время помазания на царство – сохранить и передать своему наследнику самодержавную власть, которую унаследовал от своего отца». Потом Александра продолжила, но уже на французском: «Это выше нас. Это воля Бога. И Господь спасет Россию. Это единственное, что имеет значение»[1116].

Своей фрейлине баронессе Буксгевден Александра позже написала: «Нет ничего, на что бы я не пошла ради него! Пусть они убьют меня, заключат меня в монастырь – лишь бы император был в безопасности и мог быть рядом со своими детьми»[1117].

Состояние детей ухудшалось. У Татьяны сильно болели уши, и она даже на время оглохла. Анастасия покрылась гнойными язвами, а в ушах у нее что-то мучительно пульсировало. Мария, которая какое-то время мужественно помогала матери ухаживать за больными, тоже слегла с корью – поднялась температура, а все тело покрылось сыпью. Болезнь протекала настолько тяжело, что доктор Евгений Боткин опасался: княжна не выживет. В бреду она говорила, что солдаты идут убивать ее мать. В какой-то мере состояние детей отвлекало Александру, не давая беспрестанно волноваться из-за отречения Николая.

Слуги и придворные один за другим покидали государыню и ее семью, но несколько верноподданных все же устремились ей на помощь. Адъютант Николая, граф Адам Замойский, был едва знаком с Александрой, но все же добрался до Царского Села, хотя часть пути ему пришлось проделать пешком. Полковник Александр Линевич, еще один адъютант Николая, тоже приехал защищать царскую семью. Он отправился переговорить с Родзянко и добиться гарантий безопасности для государыни и ее детей, но по пути в Петроград его арестовали. Несмотря на мороз, из Новгорода примчался эскадрон кавалеристов, два дня добиравшихся до Царского Села сквозь снежные заносы. Однако у ворот дворца военным сказали, что они опоздали – царя, которого надо было защищать, не осталось. Разочарованные, кавалеристы молча уехали. Но если не принимать во внимание эти исключительные образцы верности, то людей, готовых поддержать опальных представителей монархии, можно было сосчитать по пальцам[1118].

Глава 13

Аресты и воссоединение

Подписав «манифест» об отречении, Николай снова отправился в путешествие на поезде. 3 марта в два часа ночи он выехал из Пскова, миновал Двинск, Полоцк, Витебск и Оршу и спустя сутки добрался до Могилева. Первое утро после отречения встретило бывшего царя ясным, солнечным небом и морозным воздухом. В дневнике Николай написал: «Спал долго и крепко. […] Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре»[1119].

Когда поезд остановился на небольшой станции Сиротино около Витебска, Николай телеграфировал Михаилу:

«Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.

События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным тебе братом. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Твой Ники»[1120].

Во время их прошлого разговора Михаил умолял брата учредить министерство доверия и столкнулся с категоричным отказом. Теперь Николай бесцеремонно всучил престол брату, не посоветовавшись и ни на йоту не сомневаясь, что тот согласится. Как бы то ни было, эту телеграмму Михаил так и не получил[1121]. Временное правительство по-прежнему предпочитало держать великого князя в изоляции и потому перехватывало все отправленные ему сообщения.

Бывший царь, сохранявший спокойствие и достоинство в течение напряженных переговоров с делегатами Временного комитета и не рискнувший выплеснуть свои чувства даже на страницы дневника, не мог до бесконечности держать себя в руках. После того как поезд отошел от Сиротино, Владимир Воейков зашел в купе государя, освещенное одной лишь тусклой лампадой. Бывший царь обнял коменданта и зарыдал[1122]. Остается лишь догадываться, как сильно Николаю в тот момент хотелось, чтобы его утешал не Воейков, а Александра.

По приказу генерал-адъютанта Михаила Алексеева в 36 километрах от Могилева, то есть за два часа до прибытия в Ставку, с Николаем встретился Николай Базили[1123]. Зайдя в Орше в отделанный золотом синий вагон императорского поезда, Базили прошел в купе царя. Позже он вспоминал, что короткая борода Николая была, как и всегда, аккуратно подстриженной, лицо – свежим, а выражение лица – спокойным, не выдающим никаких эмоций. Взгляд оставался привычно дружелюбным[1124].

Естественно, Алексеев устроил встречу Николая и Базили, чтобы дать бывшему царю возможность осознать, что Михаил отказался