Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

свергнутый царь тихо сказал генералам, что ему было печально принимать доклад в последний раз (по настоянию Временного правительства и Петроградского совета Николаю перестали сообщать о событиях на фронте)[1147]. Николай пожал руки генералам и вместе с Алексеевым вышел из кабинета[1148]. Привычная рутина бывшего государя изменилась: теперь к завтраку и обеду никого не приглашали, кроме великих князей.

Около трех часов дня в Могилев прибыл поезд вдовствующей императрицы. Погода стояла холодная, ненастная. Выйдя из вагона, Мария Федоровна обняла Николая, а потом поздоровалась с Алексеевым и другими офицерами, собравшимися на перроне. Мать с сыном прошли в установленный на платформе деревянный павильон и проговорили два часа. Алексеев дежурил у двери. Свита и офицеры штаба молча стояли на другом краю платформы[1149]. Позже вдовствующая императрица написала в дневнике:

«Горестное свидание! Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он… наконец сдался и подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величественен в этом ужасном унизительном положении…»[1150]

Когда Сандро вошел в павильон, «Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд, Николай же неподвижно стоял, глядя себе под ноги, и, конечно, курил»[1151]. Винила ли она Александру за все те беды, которые приключились с ее сыном? Считала ли она, что именно из-за невестки произошла катастрофа, разрушившая то великое самодержавное наследие, которое родители передали Николаю? Пытался ли бывший царь оправдать супругу? Этого мы не знаем. Вот она, финальная сцена драматичной истории Романовых: Николай курит, потупив взгляд, а его мать, сидя на стуле, горько рыдает.

Оставив свиту и военных на вокзале, трое Романовых поехали в дом губернатора. «Мы обнялись, – писал в мемуарах Сандро. – Я не знал, что ему сказать. Его спокойствие свидетельствовало о том, что он твердо верил в правильность принятого им решения, хотя и упрекал своего брата Михаила за то, что он своим отречением оставил Россию без императора. “Миша не должен был этого делать, – наставительно закончил он. – Удивляюсь, кто дал ему такой странный совет”»[1152]. Выходит, по мнению Николая, в падении монархии был виноват брат, а не он сам.

Николай рассказал Сандро о причинах своего отречения: желании избежать гражданской войны, необходимости удержать армию в стороне от политики, вере в то, что Временное правительство сможет править Россией успешнее, чем он. Не прозвучала только истинная причина – желание жить вместе с сыном и родными. Потом он показал Сандро пачку телеграмм, в которых командующие призывали его отречься от престола. Бывший царь вытащил послание от Николая Николаевича: «Даже он!» – сказал Николай, и впервые за все время его голос дрогнул[1153].

На Могилев опустилась ночь. Стояла тишина, на улицах почти никого не было. В кабинете бывшего государя долго горел свет. Дмитрию Дубенскому казалось, что все, что случилось в тот день, последний день более чем трехсотлетнего правления Романовых, – просто сон[1154].

4 марта между 01:45 и 03:40, закончив говорить с Родзянко по аппарату Юза, Алексеев телеграфировал всем фронтовым командирам о том, что оба манифеста «подлежат немедленному опубликованию в армиях фронта и во всех крупных населенных пунктах района фронта». Генерал напомнил, что сплоченность в армии необходима для победы над врагом и междоусобные распри недопустимы[1155].

Однако капитуляция Алексеева перед Родзянко не прошла незаметно. Сразу после того, как начальник штаба Ставки отправил свой приказ, генерал-лейтенант Михаил Квецинский с Западного фронта поставил под сомнение подлинность «манифеста» Михаила, ведь он не был завизирован и ратифицирован Сенатом. Более того, «манифест» противоречил приказу армии и флоту № 1 от Николая Николаевича: в нем Верховный главнокомандующий упоминал «благо престола». Следовательно, нужно было удостовериться, что Николай Николаевич согласился с «манифестом», а также прийти к единогласию среди фронтовых командующих по поводу того, что делать с «манифестом» Михаила.

Еще один протест был заявлен с неожиданной стороны. 4 марта в 04:37 Юрий Данилов (начальник штаба Северного фронта) и квартирмейстер Ставки Александр Лукомский поговорили по аппарату Юза. У Данилова возникли вопросы относительно заглавия манифеста Николая[1156], который Алексеев пообещал отправить в дополнение к одной из телеграмм. Документ, который прочитал Данилов, был адресован начальнику главного штаба. Вполне понятно, что Данилов решил уточнить, почему проект манифеста, отправленный в Ставку, не соответствовал официальным требованиям оформления, в каком качестве там упоминался Михаил и как сам великий князь обозначил себя в последующем манифесте, который должен был прислать Алексеев. Предположительно, речь шла о том, считался ли Михаил императором Михаилом II до своего отказа от престола. Кроме того, как и Квецинский, Данилов поставил под сомнение законность «манифеста» Михаила, поскольку он не имел визирующей подписи. К тому же он противоречил обращению Николая Николаевича к армии, где упоминалось «благо России и престола». Помимо прочего, этот разговор доказывает, что руководство Западного и Северного фронтов общалось в обход Ставки.

На вопросы Данилова Лукомский ответил, что «манифест» Михаила был подлинным – за это поручились Родзянко и Гучков. О заглавии «манифеста» Николая квартирмейстер не сказал ничего, зато напомнил, что оба документа уже обнародовали в Петрограде. С приказом Николая Николаевича все было просто: тот вышел до того, как Верховный главнокомандующий узнал об отказе Михаила от престола. Если отложить публикацию «манифестов», последствия могут оказаться катастрофическими, ведь промедление уже привело к восстанию на Балтийском флоте. Алексеев был твердо убежден, что оспаривать «манифесты» не нужно. В Ставке считали, что военные должны признать свершившиеся факты, не углубляясь в юридические детали. В противном случае пострадает дисциплина и сплоченность армии, как это уже начало происходить на Балтийском флоте[1157].

По мнению Ставки, ситуация была критической. Беспорядки не только охватили Балтийский флот, но и начались в других местах[1158]. До Северного фронта дошли новости о Приказе № 1 Петроградского совета, и командование встревожилось, как это повлияет на взаимоотношения между солдатами и офицерами[1159]. Все силы Ставки были брошены на то, чтобы справиться с очагами волнений. Несмотря на манипуляции Родзянко, из-за которых высшее командование приняло отречение Николая, а монархия погибла, Алексеев и Ставка активно сотрудничали с Временным правительством, чтобы спасти армию от распада.

Для этого требовалось подавить недовольство генерала Эверта и тем