Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Россию продолжать войну. Вскоре иностранные представители получили ответы от Рузского, Сахарова, Эверта, Николая Николаевича и Алексеева. Генералы заверяли, что собираются биться с врагом до победного конца. Тем не менее начальник штаба Ставки, вероятно, был недоволен тем, что союзники не согласовали с ним этот шаг[1177].

Кроме того, иностранные представители, полагая, что Николай отправится в Царское Село на поезде, волновались о безопасности этого путешествия. Чтобы защитить бывшего царя, Хэнбери-Уильямс предложил вместе с несколькими другими членами союзных миссий сопроводить его.

Вечером 6 марта Хэнбери-Уильямса вызвали в кабинет Николая. Одетый по обыкновению в форму защитного цвета, бывший государь сидел за столом, но выглядел усталым – под глазами залегли темные круги. Однако, пожимая руку Хэнбери-Уильямсу, Николай улыбнулся. Он рассказал о своем решении отречься не только за себя, но и за царевича, потому что не мог вынести предстоящей разлуки с сыном. Потом он поделился, что не хочет покидать Россию и предпочел бы жить в Крыму, но при отсутствии такой возможности отправится в Англию. В записях Хэнбери-Уильямса о той встрече нет упоминаний о том, что Николай говорил с ним о падении монархии. В любом случае бывший император явно не догадывался, что вскоре их с супругой арестуют и они станут узниками Временного правительства[1178].

5 марта Алексеев телеграфировал князю Львову и Родзянко, прося Временное правительство прислать в Могилев своих официальных представителей, чтобы гарантировать безопасное путешествие Николая до Царского Села[1179]. Он также отправил Базили в Петроград, чтобы обсудить с министром иностранных дел Милюковым, можно ли разрешить царской семье отправиться в Англию. Тот ответил, что, хотя сам он старается организовать ссылку для бывшего царя и его родных, этот вопрос зависит не только от него. Милюкову удалось заручиться поддержкой Керенского, но Петроградский совет выступал категорически против[1180]. Новый орган власти, во время отречения державшийся в тени, теперь решил показать клыки. Это было первым намеком на те проблемы, с которыми позже столкнулась императорская семья, пытаясь выехать из страны. Против выступали не только умеренные члены Петросовета. Даже двоюродный брат Николая, король Великобритании Георг V, оказавшись под политическим давлением, не захотел приютить у себя семью опального государя.

В тот же день перед штаб-квартирой Ставки проходило построение. Военные встали в шеренгу, и священник зачитал им присягу, но вместо слов «служить Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику» прозвучала другая, куда более простая фраза: «обязуюсь повиноваться Временному правительству». Затем последовал благодарственный молебен, во время которого впервые за 304 года не упомянули государя. Николай был в тот момент у себя и, вероятно, видел эту церемонию[1181]. Мало кто задумывался о том, как можно присягнуть правительству, которое называлось временным.

Незадолго до полуночи 5 марта военный министр Временного правительства Александр Гучков и новый командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Лавр Корнилов явились во дворец к теперь уже бывшей императрице. Сославшись на восстание в царскосельском гарнизоне, они заявили, что хотят обеспечить безопасность резиденции и царской семьи. Гучкова и Корнилова сопровождало около двадцати человек – офицеры, солдаты и рабочие, входящие в новый городской комитет Царского Села. Гофмаршал двора граф Павел Бенкендорф встретил посетителей на крыльце дворца и сообщил, что императрица легла спать. Однако гости оказались настойчивы, и ему пришлось проводить их в гостиную. Александра, ожидавшая ареста, надела форму сестры Красного Креста и вышла к непрошеным гостям. Позади нее стоял великий князь Павел Александрович, готовый при необходимости защитить жену Николая[1182].

Сначала Александра была ожидаемо холодна, даже высокомерна и отказалась пожать руку своему давнему врагу Гучкову и новому командующему Петроградским военным округом. Говорила она только с Корниловым, а военного министра игнорировала. Однако предложение Гучкова помочь больным детям растопило холодность бывшей государыни. Александра попросила сохранить больницы, которые она создала и в которых работала, и Гучков пообещал это сделать. После этого тон Александры сделался более вежливым, хотя руки она все равно никому пожимать не стала[1183].

6 марта Николаю разрешили воспользоваться телефоном, чтобы впервые с начала революции поговорить с женой. Камердинер Александры вспоминал, что, когда он сообщил ей о звонке мужа, она «сбежала по лестнице, как девушка». Постоянные боли, на которые она жаловалась, внезапно исчезли, и Александра бросилась в другую комнату, чтобы подойти к аппарату[1184]. Николай спросил только: «Ты знаешь?» Александра ответила: «Да». Этих немногих слов было достаточно, чтобы супруги друг друга поняли. Затем разговор шел только о больных детях. Больше ничего обсуждать не стали, поскольку телефон прослушивался Временным правительством[1185]. Когда Александра вернулась в Сиреневый кабинет, на лице ее сияла улыбка, но глаза блестели от слез. Услышав, что Николай жив и скоро вернется домой, Александра испытала невероятное облегчение[1186].

Для Николая 6 марта стало счастливым днем, потому что он получил два письма от «дорогой Аликс» и два письма от Марии. Весточки от жены и дочери ему тайком передал капитан Головкин из Финляндского полка. Около восьми часов вечера Николай с шофером поехал на вокзал, чтобы повидаться с матерью, которая жила в личном вагоне. В отсутствие Александры Мария Федоровна стала для бывшего государя главной опорой[1187].

7 марта Николай Николаевич выехал из Тифлиса в Могилев, чтобы официально принять пост Верховного главнокомандующего[1188]. Толпы народа провожали его на вокзале, хотя пели при этом «Марсельезу» и размахивали красными флагами. На каждой станции великого князя приветствовали. В Ставке в его кабинете, который пока еще занимал Николай, повесили портрет нового главнокомандующего с подписью «любимый и уважаемый вождь». Заметьте, что во время войны самого Николая II никогда не называли вождем. Чтобы не допустить неловкой встречи дяди и племянника, которые друг друга ненавидели, Алексееву надо было выпроводить бывшего царя из Могилева до приезда великого князя.

Как обычно, Алексеев знал больше, чем говорил. Днем ранее князь Львов и Гучков сообщили ему, что Временное правительство решило отказать Николаю Николаевичу в должности Верховного главнокомандующего из-за неприязни народа к Романовым. Тем не менее Алексеев рекомендовал Львову все же назначить великого князя на этот пост, полагая, что уважение военных к дяде Николая поможет укрепить авторитет Временного правительства. Однако премьер-министр откровенно признал: он и его коллеги опасаются, что армию возглавит столь популярная персона. Львов объяснил, что еще месяц назад народ принял бы Николая Николаевича в роли вождя нации, но после революции ситуация изменилась: теперь судьбу страны решал не фронт, а тыл. Временному правительству приходилось считаться с настроениями людей, которые в основном выступали