Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Балтийского флота устроили мятеж и что среди солдат уже распространялась информация о последних событиях. Генерал добавил, что Петроградский гарнизон «окончательно развращен пропагандою рабочих, против чего не принимается, по-видимому, никаких мер». Революция охватила все запасные полки, поэтому их стоило считать временно утраченными, пока в армии не будет порядка. Алексеев подчеркнул, что все силы нужно бросить на восстановление строгой дисциплины. Сам он надеялся, что новое правительство поможет армии выполнить эту задачу. Свое раздражение и гнев генерал ничем не выдал, но беседу попытался закончить довольно резко: «Более пока прибавить ничего не могу, кроме слов: Боже, спаси Россию!»[1136]

«Искренно жалею, что Ваше Высокопревосходительство так грустно и уныло настроены, что тоже не может служить благоприятным фактором для победы, – отозвался Родзянко. – А я вот и все мы здесь настроены бодро и решительно». По словам политика, его новости с Балтийского флота были не такими мрачными, как у Алексеева, поэтому он посоветовал командующим, да и армии в целом, следовать примеру Временного комитета и смотреть на ситуацию более оптимистично. Родзянко выразил уверенность в том, что, когда недомолвки и подозрения исчезнут, народ и армия объединятся. Также он настоял на немедленной публикации обоих «манифестов» и добавил: «Мы здесь тоже восклицаем: Боже, спаси Россию, но прибавляем: “Да здравствуют сильная великая матушка Русь, ее славная дружная армия и великий русский народ”»[1137]

Покровительственное самодовольство Родзянко вывело Алексеева из себя, и он переслал ему две телеграммы с Балтийского флота, в которых сообщалось, что бунт охватил все корабли и восставшие матросы начали убивать офицеров. «Вы видите, как быстро развиваются события и как приходится быть осторожным в оценке событий», – добавил Алексеев. Также он без лишних подробностей сообщил, что все офицеры, от высших до низших чинов, делают все возможное, чтобы сохранить боеспособность армии. Свою речь он завершил так:

«Что касается моего настроения, то оно истекает из того, что я никогда не позволяю себе вводить в заблуждение тех, на коих лежит в данную минуту ответственность перед родиной. Сказать вам, что все благополучно, что не нужно усиленной работы по оздоровлению, – значило бы сказать неправду»[1138].

Даже эта вспышка гнева была достаточно сдержанной. Стараясь спасти армию от распада, Алексеев не хотел вступать в полемику с человеком, который сделал все, чтобы выставить его дураком.

Родзянко ответил: «Ваше Высокопревосходительство, не сердитесь на меня. Я забыл справиться, как ваше здоровье и принесло ли вам пользу достаточную ваше пребывание в Севастополе?» Председатель Думы много раз разговаривал с Алексеевым, но о его самочувствии спросил впервые. Генерал сухо ответил, что с ним все в порядке, и, пожелав собеседнику не болеть, завершил разговор[1139].

Революция быстро затянула удавку на шее павшей императорской династии. 3 марта еще не закончилось, а исполком Петроградского совета уже принял резолюцию арестовать Николая II, посадить великого князя Михаила под домашний арест, а также перевезти великого князя Николая Николаевича в Петроград и установить за ним наблюдение. Планировалось, что решения об аресте женщин из семьи Романовых будут зависеть от степени их вовлеченности в дела прежнего режима. Это подразумевало, что бывшую царицу заключат под стражу. Произвести аресты поручили Военной комиссии Петросовета, а Николаю Чхеидзе и Матвею Скобелеву доверили сообщить о резолюции Временному правительству[1140].

Интересно, что в Петроградском совете эти решения приняли не экстремисты, не большевики, не левые эсеры и не бросавшие бомбы монархисты, а умеренные социалисты. До нас словно доносится эхо Луи Антуана Сен-Жюста, который на суде во время Французской революции выступал за вынесение смертного приговора Людовику XVI:

«Судить короля как гражданина! Эти слова поразят бесстрастных потомков. Судить – значит применить закон. Закон есть правовое отношение, но какое же правовое отношение может существовать между человечеством и королями? Что общего между Людовиком и французским народом, чтобы щадить его и после свершенного им предательства? […] Невозможно царствовать и не быть виновным; нелепость этого слишком очевидна. Всякий король – мятежник и узурпатор. […] Что до меня, то я не вижу среднего пути: этот человек должен или царствовать, или умереть»[1141][1142].

На следующий день Временное правительство приступило к обсуждению того, как поступить с Николаем и Михаилом. На заседании Павел Милюков сообщил, что Петроградский совет выступает за изгнание царской семьи за границу – как по политическим причинам, так и для безопасности бывшего монарха. Временное правительство полагало, что распространять эту меру на всех членов династии Романовых не стоит. Если же Николай II и великий князь Михаил с семьями захотят остаться в России, следует запретить им свободно передвигаться по стране и выделить для проживания определенное место[1143].

Керенский оказался в сложном положении. Он считал, что царскую семью необходимо изгнать, но не мог открыто выступать против радикальных резолюций, которые принимались на встречах рабочих. 7 марта во время заседания Московского совета в ответ на призыв казнить бывшего царя политик заявил: «Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца»[1144]. Здесь стоит отметить, что в итоге именно Керенский – министр юстиции, вице-председатель Петроградского совета – определил судьбу царской семьи и других Романовых.

4 марта подполковник Василий Пронин по дороге в штаб увидел, что у входа в Могилевскую городскую думу висят два огромных красных флага. Вензеля Николая и Александры из разноцветных электрических лампочек уже сняли. Георгиевский батальон, маршировавший в сторону Ставки, нестройно исполнял «Марсельезу». Из окна своей резиденции бывший царь мог видеть, как лучшие солдаты армии, которых несколько дней назад отправляли подавить революцию, теперь праздновали свержение монархии[1145]. Даже в Ставке все уже перевернулось с ног на голову.

3 марта вдовствующая императрица Мария Федоровна получила от своего зятя Сандро новости об отречении Николая и тут же выехала из Киева в Могилев, чтобы повидаться с сыном. Великая княгиня Ольга Александровна, младшая сестра Николая, которая в то время жила с матерью, позже писала о ней: «Мама была в ужасном состоянии. Она твердила, что большего унижения она в жизни не испытывала… Во всем она винила Аликс»[1146]. В Могилев с Марией Федоровной поехал Сандро, а Ольга осталась в Киеве.

4 марта в десять утра Николай, как обычно, попил чаю и отправился к квартирмейстеру Ставки выслушать доклады Алексеева, будто ничего не случилось. Как и раньше, в кабинете присутствовали Лукомский и Клембовский, а Николай сидел за столом начальника штаба Ставки и слушал отчеты, что-то спрашивал у Алексеева и давал ему поручения. Когда тот закончил,