Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

4 марта Алексеев телеграфировал Верховному главнокомандующему еще раз. Он пересказал разговор с Родзянко и сообщил, что великий князь Михаил Александрович согласился созвать Учредительное собрание и что два манифеста об отречении скоро обнародуют. Свой рапорт Алексеев завершил словами: «Второй акт с указанием на Учредительное собрание чреват последствиями и очень опасен, но изменить совершившееся невозможно»[1103].

Стоит отметить, что Алексеев говорил о манифесте Михаила как о распоряжении созвать Учредительное собрание, не уточняя, что тем же документом великий князь отказался от престола, обрекая монархию на гибель. Генерал также упомянул, будто Михаил согласился созвать Учредительное собрание. Однако Алексеев передал слова великого князя не совсем верно. На деле брат Николая отказался вступать на престол до тех пор, пока Учредительное собрание не выберет форму правления. Так Алексеев скрыл ключевой посыл решения Михаила – тот хотел «поставить монархию на паузу» до созыва Учредительного собрания. Другими словами, генерал сделал все возможное, чтобы приуменьшить последствия отказа великого князя занять престол.

Когда собрание, проходившее 3 марта в квартире княгини Путятиной, завершилось, членам Временного комитета и Временного правительства еще предстояло оповестить народ о решении Михаила. Однако политики не спали много ночей, и никто из них ни морально, ни физически не был готов выступить со стройным и связным заявлением. Княгиня предложила всем остаться у нее на завтрак, но большинство гостей отказались и разошлись по своим делам. Теперь вся ответственность легла на плечи двух юристов: Владимира Набокова из Генерального штаба Петрограда (отца известного писателя) и барона Бориса Нольде из министерства иностранных дел. Шульгин остался с ними, чтобы помочь составить прокламацию.

За крохотным столом в детской трое взрослых мужчин начали создавать проект манифеста, который предстояло подписать Михаилу. Конечно же, больше всего собравшихся волновали политические последствия этого документа. Набоков позже писал:

«Но по условиям момента, казалось необходимым, не ограничиваясь его отрицательной стороной, воспользоваться этим актом для того, чтобы – в глазах той части населения, для которой он мог иметь серьезное нравственное значение, – торжественно подкрепить полноту власти Вр. Правительства и преемственную связь его с Госуд. Думой»[1104].

Под «отрицательной стороной» Набоков, очевидно, имел в виду незаконность передачи власти. Главной задачей юристов было обойти закон и наделить Временное правительство правовой и институциональной связью с монархическим режимом, на смену которому оно пришло. Именно поэтому в манифесте использовалась такая формулировка: «Посему повелеваем всем гражданам Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти…» До наших дней дошла записка на французском языке, доказывающая, что юристы обращались за советом к Базили, который в то время был в Ставке, но его рекомендациям в итоге не последовали. Однако сам факт связи со Ставкой подтверждает, что действия Алексеева 3 марта были продиктованы его пониманием, что монархия в опасности[1105].

Когда черновик отправили на одобрение великому князю, он попросил внести лишь три поправки. Во-первых, множественное величия («Мы») заменили на простое «я». Михаил объяснил это тем, что не восходил на престол. Во-вторых, «повелеваю» превратилось в «прошу». В-третьих, великий князь добавил обращение к Богу («Посему, призывая благословение Божие, прошу…»), о котором и Шульгин, и его единомышленники-юристы напрочь позабыли[1106].

Когда и Михаил, и Временное правительство в Таврическом дворце утвердили проект манифеста, Набоков составил чистовой вариант, а великий князь его подписал – но никто его подпись не заверил. Свидетельство о смерти династии Романовых составили за детской партой в квартире княгини Путятиной. Важно заметить, что рукописный документ, на котором нет ни печати, ни подписи завизировавшего его лица, едва ли можно считать имеющим юридическую силу – но и Временное правительство, и Временный комитет сделали вид, будто так и должно быть.

Временный комитет и Временное правительство придумали, как донести новости до народа: оба «манифеста» – от Николая и Михаила – предполагалось издать вместе без каких-либо пояснений и без указания органа власти, который распорядился их опубликовать. Перед этим Милюков и Набоков горячо спорили, стоит ли называть Михаила императором. Милюков настаивал, что, как только Николай отрекся от престола, власть перешла к Михаилу. Политику казалось важным, чтобы Временное правительство получило благословение от императора, поэтому именно так Михаила и нужно называть. Набоков же возражал, что это не только вызовет подозрение у членов императорской семьи, но и привлечет внимание к неправомерному решению Николая II уступить трон брату. После долгих обсуждений Милюков наконец согласился, чтобы в заявлении Михаила тот просто отказался от права на престол[1107]. Так манифест великого князя не стал манифестом об отречении.

Поздно вечером 3 марта вышли специальные выпуски двух столичных газет – «Известий Петроградского совета» и «Известий Комитета петроградских журналистов». Сенсационные новости об отречении Николая и Михаила были напечатаны на передовицах, а заголовки набраны заглавными буквами.

Оба «манифеста» отправили в типографию министерства путей сообщения – там печатники уже ждали текст. Работники были раздражены долгим ожиданием и внезапной сверхурочной работой, но Ломоносов задобрил их, оплатив всем ужин. Когда профессор подошел к станку и зачитал «манифест» печатникам, те внимательно его выслушали. Один из них даже перекрестился[1108].

Но все усилия Ломоносова были лишь каплей в море, ведь уже с трех часов дня Петроградский совет раздавал прохожим на улицах листовки с текстом: «Николай II отрекся в пользу своего брата Михаила, а тот, в свою очередь, отрекся в пользу народа»[1109]. Петроградский совет опередил и Комитет Думы, и Временное правительство.

3 марта после полудня, не желая терять ни минуты, Временное правительство провело первое официальное заседание, демонстративно не пригласив никого из членов Временного комитета, в том числе и Родзянко[1110]. Понимая, что нужно урегулировать сложные взаимоотношения Временного правительства и Временного комитета, а также что-то сделать с «Основными законами», министры не стали церемониться и провозгласили, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству». Но на этом они не остановились, а заключили:

«Нет оснований полагать, что Временное правительство [только] во время перерывов занятий Государственной думой может издавать меры законодательного характера, применяя порядок, установленный ст. 87 “Основных законов”, так как после происшедшего государственного переворота основные законы Российского государства должны считаться недействительными…»[1111]

Вот так легко Временное правительство объявило себя неподотчетным ни одному закону или политическому институту. Оно не просто провозгласило себя наследником императорской власти, но и назвало Думу и Государственный совет пережитками старого режима, а также отменило ограничения, ранее установленные законодательными палатами. Как я