Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

что прочитал. Начальник штаба упомянул, что «манифест» Николая об отречении «уже получил известность, местами распубликован», а потом подчеркнул, что такой важный акт, предназначенный для всех, нет смысла держать в секрете. Более того, неразглашение документа уже привело к восстанию матросов на Балтийском флоте, о чем сообщил адмирал Непенин, который выступал против сокрытия информации об отречении[1084].

Дальше Алексеев выразил все свое недовольство Родзянко. Во-первых, он написал, что во Временном комитете нет единства, а революционеры из Петроградского совета обрели большое влияние. Во-вторых, «на председателя Думы и Временного Комитета Родзянко левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление, и в сообщениях Родзянки нет откровенности и искренности». В-третьих, заключил генерал, политическое решение, предложенное председателем Думы, определенно исходило от левых партий, сделавших Родзянко своим заложником. В-четвертых, войска Петроградского гарнизона окончательно поддались влиянию пропаганды рабочих депутатов и «являются вредными и опасными для всех, не исключая умеренных элементов Временного Комитета». Очевидно, Алексеев считал, что Родзянко обманывает его из-за пагубного влияния левых политиков, и не понимал (или отказывался понимать), что тот преследовал личные интересы. Закончив изобличать председателя Думы, сообщавшего в Ставку неверную информацию, генерал сделал вывод: «Очерченное положение создает грозную опасность более всего для действующей армии, ибо неизвестность, колебания, отмена уже объявленного манифеста могут повлечь шатание умов в войсковых частях и тем расстроить способность борьбы с внешним врагом, а это ввергнет Россию безнадежно в пучину крайних бедствий, повлечет потерю значительной части территории и полное разложение порядка в тех губерниях, которые останутся за Россией, попавшей в руки крайних левых элементов». Интересно, что генерал больше не призывал спасать монархию, хотя раньше называл защиту престола главной задачей армии.

Алексеев завершил свое обращение требованием обнародовать «манифест» Николая об отречении и созвать совещание главнокомандующих в Могилеве 8 или 9 марта[1085]. Это предложение дает основание полагать, что генерал собирался возобновить контрреволюционную операцию или установить в Петрограде военную диктатуру. Далее Алексеев еще раз напомнил всем, что доверять Родзянко нельзя, предупредил не поддаваться влиянию крайних элементов и призвал командующих фронтами при необходимости советоваться с командующими армиями[1086].

Позже на своем экземпляре телеграммы Рузский записал слова Лукомского: «Передав для отправления эту телеграмму, генерал Алексеев, проходя к себе в кабинет, сказал: “Никогда себе не прощу, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от Престола”»[1087].

Примечательно, что, хотя решение Михаила Александровича и подтолкнуло генерала отправить такую телеграмму, о самом отказе великого князя занять престол в ней не упоминалось. Алексеев мог бы приказать командующим обнародовать «манифест» об отречении Николая и велеть солдатам присягнуть на верность новому царю, Михаилу II. Но этого начальник штаба Ставки делать не стал.

Почему Алексеев скрыл важнейшую информацию от генералитета и предложил лишь устроить общее совещание? Скорее всего, он знал, что среди командующих фронтами есть разногласия, и боялся, что, если его действия удовлетворят только одну сторону, это лишь усилит раскол. Страви Алексеев монархистов и их оппонентов – и армия была бы обречена. А сплоченность армии генерал ставил превыше всего, даже выше сохранения монархии. Он был не против спасения престола, но если выбор стоял между единством в вооруженных силах и монархией, последняя оказывалась за бортом.

Однако Алексеев не смог бы провернуть это в одиночку. Будучи начальником штаба Ставки, он провел последние несколько дней в создании консенсуса среди командующих: с помощью генерала поддержка министерства доверия превратилась в поддержку ответственного министерства, а потом – отречения Николая. Но если события требовали от военных нарушить присягу и похоронить монархию, ответственность за это должна была стать коллективной. Именно поэтому Алексеев и телеграфировал генералитету. Это была его осторожная попытка переложить вину за удар по монархии с себя на все высшее командование.

В три часа дня Алексеев пригласил Родзянко поговорить по аппарату Юза[1088]. Но политик отказался. Вероятно, Алексеев хотел попросить его опубликовать «манифест» об отречении Николая, как и упомянул в телеграмме главнокомандующим. Но генерал уже знал, что Михаил отказался от трона, а потому догадывался, что Родзянко не захочет разговаривать. Да и что тот мог сделать? Если бы Алексеев начал настаивать на обнародовании «манифеста», то бросил бы вызов Временному правительству, и после неизбежного конфликта ему все равно пришлось бы отступить.

Тем временем Алексеев получил ответы от главнокомандующих. Их реакция на предложение начальника штаба в основном была резко негативной. Рузский разослал телеграммы всем командующим армиями Северного фронта, запрещая публиковать «манифест», а особенно проводить церемонию присяги[1089]. Генерал не согласился устраивать общее совещание, а также выступить против Временного правительства. По мнению Рузского, с властью следовало установить контакт и поддерживать его. Кроме того, по его мнению, поскольку армия оставалась единственной авторитетной властью на местах, командующим не стоило никуда уезжать[1090].

Сахаров согласился на общее совещание, но оказался в меньшинстве. Он ничего не написал о возможности вооруженного вмешательства, но упомянул, что дальнейшие уступки либералам опасны[1091].

Телеграмму Эверта в Ставке получили только к восьми часам вечера – к этому времени генерал, скорее всего, уже узнал об отказе Михаила стать царем. В своем послании командующий Западным фронтом сообщил, что посовещался с тремя подчиненными ему генералами, и им всем не нравился и «манифест» об отречении Николая, и возможные варианты действий. Командующий 2-й армией Владимир Смирнов считал, что сокрытие информации плохо отразится на армии и что на общем совещании должен присутствовать Николай Николаевич. Командующий 3-й армией Леонид Леш был уверен, что 8–9 марта встречаться будет поздно, а форму государственного устройства нужно определить немедленно и прямо доложить об этом армии. Он также полагал, что, хотя кое-где об отречении Николая уже объявили, новости лучше придержать. По словам командующего 10-й армией Владимира Горбатовского, передача власти Михаилу не смогла бы умиротворить ни армию, ни страну в целом. Лучше было бы, если бы престол перешел к Алексею, а регентом сделали Николая Николаевича. Высказывания этих генералов показывают, что военные вряд ли приняли бы Михаила, стань тот царем.

Эверт высказал свою позицию прямо: созыв Учредительного собрания надолго ввергнет страну в анархию, поскольку войскам наверняка тоже захочется высказаться, а это помешает борьбе с внешней угрозой. Однако и отсутствие официального объявления приведет к беспорядкам в армии. В сложившихся обстоятельствах, по словам Эверта, единственным выходом было бы молить царя издать высочайший указ о смене формы правления, а Думе и Временному правительству – принять этот манифест и донести его до народа. Если это сделать не получится, продолжал генерал, следует просить государя освободить командующих