Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

взойти престол и тем самым подписал смертный приговор монархии[1125]. Генерал хотел убедиться, что Николай в очередной раз не передумает[1126]. Бывший царь спокойно выслушал новости, встречая каждую словами «Да, конечно». Казалось, неожиданный поворот событий его не удивил. В конце разговора, когда Базили рискнул сказать, что все же следовало передать престол Алексею, Николай просто напомнил, что мальчик болен и он как отец не нашел в себе силы его оставить[1127].

Базили ушел, пораженный достоинством и выдержкой Николая. Но поведение бывшего царя оказалось отвлекающим маневром. Базили не догадался, что Николай снова передумал. Теперь он захотел отречься сам и передать власть сыну – именно такой вариант и предлагал Временный комитет до того, как царь все переиграл во время переговоров с Гучковым и Шульгиным. По словам генерала Антона Деникина, который бок о бок сражался с Алексеевым на стороне белых во время гражданской войны, свое новое решение Николай написал карандашом на листке бумаги. Если бывший царь и правда передумал, скорее всего, на такой шаг его толкнули полученные от Базили новости об отказе Михаила вступить на престол[1128].

Когда императорские поезда подъезжали к Могилеву, высшие офицерские чины Ставки собрались на вокзале. Всех генералов, начальников штабов и высокопоставленных чиновников пригласили встретить бывшего царя. 3 марта погода в Могилеве стояла угрюмая – было холодно и шел снег. Около тридцати офицеров Ставки ждали Николая в императорском павильоне. Как только им сообщили, что поезд отошел от ближайшей к Могилеву станции, все проследовали на платформу. В первых рядах выстроились старшие офицеры. Поезд медленно въезжал на перрон. Когда он остановился, Алексеев прошел в купе Николая[1129].

Свергнутый государь протянул генералу листок бумаги, на котором набросал новый план – передать престол Алексею, – и попросил начальника штаба вызвать Михаила Родзянко. Вероятно, Алексеева такой поворот событий поразил до глубины души, ведь он же отправлял Базили к Николаю и тот удостоверился, что бывший царь не передумал. Оба «манифеста» – об отречении Николая от престола и отказе Михаила его занять – уже напечатали в двух газетах, которые раздавали всем подряд, как листовки[1130]. События развивались быстро, и повернуть время вспять было просто невозможно. Алексеев взял у Николая бумагу и положил ее в карман[1131].

Генерал первым вышел из вагона, а за ним – бывший царь. На платформе мужчины обнялись. Но в этот раз никто не пел «Боже, царя храни!». Николай прошел мимо выстроившихся на перроне. Базили вспоминал:

«В тишине он приветствовал каждого из нас, пожимая руку и глядя в глаза. Все были крайне взволнованы, слышны были приглушенные рыдания. Император сохранял свое наружное спокойствие. Время от времени он свойственным ему движением отклонял голову назад. Слезы блестели в уголках его глаз, и он смахивал их рукой»[1132].

Николаю подали автомобиль и отвезли в дом губернатора, где все осталось по-прежнему[1133]. Пока Николай пил чай, Алексеев принес ему оба «манифеста». Возможно, в тот момент царь осознал весь масштаб происходящего. В дневнике он написал:

«Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой[1134] для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше»[1135].

Николай винил брата, но сам при этом не подавал ни единого признака раскаяния или осознания собственной ответственности за такой трагический финал монархии.

В десять вечера, пока Алексеев выступал с докладом, в Ставку по аппарату Юза наконец позвонил Родзянко. Генерал-квартирмейстер Алексеева Александр Лукомский сказал ему: «Если председатель Государственной думы может мне передать то, что он хотел сказать генералу Алексееву, то я могу принять». «Положение тяжкое, – ответил Родзянко. – Когда вернется генерал Алексеев и подойдет к аппарату?» Лукомский сообщил, что Николай прибыл в Могилев и вызвал Алексеева к себе. «Но я в курсе всех вопросов, – успокоил генерал, – и могу, если вам угодно предложить мне вопрос, на него ответить». Тон Лукомского недвусмысленно намекал, что и Алексеев, и его подчиненные в Ставке были сильно недовольны Родзянко.

Стремясь компенсировать потерю влияния во Временном правительстве, Родзянко сообщил Лукомскому, что ситуация постепенно улучшается и порядок почти восстановлен. Причину происходящего он объяснил так: «Вчера пришлось войти в соглашение с левыми партиями и, установив несколько общих положений, заручиться их обещанием прекратить беспорядок. Начиналась форменная анархия, бессмысленная и неудержимая, и значительно более интенсивная, чем в 1905 году. Эти беспорядки были настолько велики, что грозили перейти в поголовную резню и общую потасовку населения и солдат». Потом Родзянко подробно рассказал о соглашении с левыми партиями. Правительство решило не только созвать Учредительное собрание, но и даровать некоторые свободы, обещанные еще в Октябрьском манифесте 1905 г., «которые крупными жертвами и пролитием крови на полях битвы русский народ вполне заслужил». Благодаря этим уступкам, объяснял Родзянко, «сегодня значительно тише, солдатские бунты ликвидируются, нижние чины возвращаются в казармы, и город мало-помалу принимает приличный вид». Потом председатель Думы добавил, что оба акта об отречении (Николая и Михаила) опубликуют на следующий день.

Родзянко рассказал, что, хотя «акты» об отречении еще не обнародовали, слухи уже распространились по городу, и люди ликуют. В Петропавловской крепости в честь нового правительства устроили салют в 101 залп. В заключение председатель Думы пообещал Лукомскому передать по аппарату Юза текст для присяги на верность новой власти.

Заявление Родзянко представляло собой мешанину из противоречий, преувеличений, неточностей и откровенной лжи. Например, его описание «анархии» звучало совершенно неубедительно. Если она была «бессмысленна и неудержима», страшнее, чем события 1905 г., как тогда с ней удалось справиться за ночь, просто «войдя в соглашение с левыми партиями»? Если левыми партиями Родзянко называл Петроградский совет, то нельзя было сказать, что соглашение, достигнутое 2 марта членами его исполкома, Временным комитетом и Временным правительством, было навязано левыми. Либералы сами пошли на уступки, в том числе пообещали даровать основные права и свободы, а также созвать Учредительное собрание. Более того, к этому соглашению политики пришли еще до разговора Родзянко и Рузского 2 марта. Все это доказывает, что Родзянко преувеличивал или преуменьшал опасность анархии в зависимости от политической ситуации, подстраивая последовательность событий под свои замыслы, – теперь Алексеев об этом прекрасно знал. Кроме того, председатель Думы выдавал подписанный Николаем документ и никем не завизированный «манифест» Михаила за официальные акты, имеющие юридическую силу.

К тому моменту Алексеев вернулся в штаб и присоединился к разговору. Он сообщил тревожные новости о том, что слухи о «манифестах» проникли в армию, что матросы