Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

Это был, пожалуй, один из напряженнейших периодов за все время развития конфликта. Шел сентябрь 2016 года, и БМА только что объявила о самой длинной и масштабной на тот момент забастовке: планировалось, что через двенадцать дней все младшие врачи по всей стране перестанут выходить на работу в течение пяти дней подряд. Многие рядовые врачи переживали, поскольку длительная забастовка, к тому же объявленная незадолго до ее начала, может ударить по пациентам. Некоторые и вовсе открыто заявляли о нежелании участвовать в ней. Меня же в первую очередь беспокоило то, что БМА так и не потрудилась объяснить, каковы цели забастовки, если не считать попытки противостоять насильственному введению новых контрактов. Я полагала, что профсоюз зашел в стратегический тупик, угрожая правительству крайними мерами, но при этом толком не сформулировав своих требований.

Через посредника я предложила Ханту встретиться со мной лично. По сути, я хваталась за соломинку. У меня не было ни влияния, ни осведомленности, которые помогли бы вывести отношения между правительством и БМА из тупика, равно как и не было необходимых для этого полномочий. Но мне казалось, что если министр выслушает доводы одного рядового врача, то поймет, почему мы так решительно настроены.

С учетом того, сколько раз я публично обвиняла Джереми Ханта во лжи, меня ошеломило его согласие встретиться со мной. И встреча действительно состоялась. Расположившись на потрепанных старых диванах в одном из парламентских кабинетов, мы неловко изучали друг друга. Меня слегка подташнивало. У него было обиженное выражение лица — такое, наверное, можно было бы увидеть у королевы, окажись она в одном лифте с Джонни Роттеном[29]. Мне сложно объяснить, как получилось, что моя вступительная речь, призванная растопить лед, затронула тему обезглавливания. Я рассказала ему, что недавно моя пятилетняя дочка, увидев, как в больницу входит высокий мужчина, завопила: «Мамочка! Это же Джереми Хант! Догони его и отруби ему голову».

После столь неудачного начала, как и ожидалось, мы во многом не сошлись: в том, что для обещанной государством семидневной работы НСЗ нет ни денег, ни медперсонала; в том, что не существует доказательств, которые подтвердили бы рост уровня смертности в больницах по выходным; в том, что отсутствуют данные, которые обосновали бы повышение безопасности пациентов благодаря новым контрактам, — и напротив, есть серьезные опасения, что ситуация только ухудшится. А вот что меня удивило, так это вопросы, в которых мы все-таки достигли согласия. «Мне не удалось установить диалог с младшими врачами, и я рвал волосы на голове, пытаясь понять, что я мог бы сделать по-другому», — признался Хант, и я оценила его откровенность по достоинству. Кроме того, он недвусмысленно сказал то, чего я никогда не слышала от него в публичных выступлениях: оказывается, он в курсе, что в Великобритании не хватает врачей. Но больше всего меня поразила цель, которой он хотел добиться в ходе конфликта, — он стремился повысить безопасность пациентов; это желание возникло у него после ужасающих событий в больнице Мид-Стафф. Министр даже пошутил, что в разжигании конфликта можно винить сэра Роберта Фрэнсиса: именно в связи с его расследованием Хант озаботился судьбой пациентов, ради благополучия которых он готов пойти на все, даже если младшие врачи возненавидят его.

Меня, рядового работника НСЗ, изрядно беспокоило, что министр здравоохранения воспринимал враждебный настрой младших врачей как крест, который ему придется нести, за то что он поставил интересы пациентов на первое место. Это свидетельствовало о его недоверии к нашим мотивам — будто бы мы, врачи, в отличие от него, заботились прежде всего о себе, а не о пациентах. Я могла бы разозлиться при мысли об этом или назвать лицемерным его утверждение, что он борется за безопасность пациентов. Вместе с тем на эту тему он говорил с обезоруживающим, почти фанатичным рвением. Его глубокая убежденность в собственной правоте даже привела меня в замешательство. Итак, отбросив скептицизм, я могла признать, что по некоторым вопросам наша позиция совпадала. И раз уж мы, представители двух сторон, у которых так много разногласий, смогли встретиться, побеседовать и согласиться, что безопасность пациентов — наш абсолютный приоритет, значит оставалась надежда на то, что спокойное будущее, в котором между рядовыми медработниками и Министерством здравоохранения сложатся мирные отношения, по крайне мере теоретически возможно.

Пришлось поверить, что нам удастся достичь согласия, ведь альтернативой было бы окончательное разрушение НСЗ, в чем у меня не оставалось сомнений. Чтобы добиться гемостаза — остановить утечку доверия, радости, смысла и энтузиазма из профессиональной жизни рядовых врачей и медсестер, не говоря уже об утечке самого персонала из системы здравоохранения, в первую очередь необходимо, чтобы условия труда перестали быть невыносимыми. Однако не менее необходимо снова разжечь нашу веру. Сегодня, несмотря ни на что, абсолютное большинство сотрудников НСЗ (а всего их 1,4 миллиона) по-прежнему горячо верят в организацию, в которой работают. Она вдохновляет нас и является воплощением многих дорогих нашему сердцу идеалов. Большинству корпораций остается лишь мечтать о столь крепкой связи между брендом и работниками. Сколько готов заплатить «Гугл» или «Макдоналдс» за подобную преданность своего персонала? Злоупотребление этим огромным резервуаром доброй воли и его истощение грозят фатальными последствиями. Пока политики, являющиеся хранителями НСЗ, демонстрируют, что всему знают цену, но ничего не умеют ценить, кровь этой организации — ее персонал — продолжает вытекать наружу.

Никто не верит, что образцовая система здравоохранения может существовать при скудном финансировании, хотя политики и пытаются убедить нас в обратном.

К счастью, веру можно восстановить. Открытая дискуссия о реальных показателях работы НСЗ и, что важнее, о реальном размере ее финансирования смогла бы чудесным образом приободрить персонал организации в критический период. Так неужели подобная политическая откровенность немыслима? Неужели для политиков сродни суициду открыто и честно подтвердить, что системе здравоохранения мирового уровня требуется больше денег и что вся нация должна решить, сколько она готова потратить на это и откуда взять средства (ввести дополнительные налоги или систему страхования либо найти другие источники)? Неужели английская общественность настолько инфантильна? Я так не думаю. Никто не верит, что образцовая система здравоохранения может существовать при скудном финансировании, хотя политики и пытаются убедить нас в обратном.

Моя призрачная надежда прожила недолго. В ответ на разразившийся зимой кризис правительство с удвоенной наглостью занялось пропагандой, чтобы опровергнуть реалии, с которыми сталкивались работники НСЗ