Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

что жидкая кровь превращается в тромб или струп, — настолько запутан, что бесчисленные поколения студентов-медиков оставили всякую надежду полностью в нем разобраться. Только врачи очень редкой породы — эрудированный подвид гематологов по прозвищу «свертыши» — по-настоящему понимают, как именно останавливаются кровотечения в нашем теле.

Когда явился кардиолог — учтивый, хладнокровный и чертовски привлекательный, — все, кто находился в палате, чуть не потеряли сознание. Пациент, разумеется, — из-за кровопотери.

Когда удается остановить кровотечение — добиться гемостаза у пациента, — порой хочется кричать от радости и облегчения. Льющаяся без остановки кровь неизменно вселяет во врачей ужас. Мы понимаем, что должны действовать быстро, иначе потеряем пациента. Младшие врачи не сразу открывают, что даже небольшое количество крови может натворить множество бед. Однажды, когда я проходила стажировку в отделении кардиологии, меня вызвали, чтобы осмотреть мужчину, которому только что установили электрокардиостимулятор — маленькую металлическую коробочку, которая должна была контролировать сердцебиение. Прямо с того момента, как кардиолог вживил это устройство, кровь медленно и незаметно подтекала из крохотного разреза в одном из сосудов рядом с сердцем. К тому времени, как меня вызвали, давление скопившейся крови стало настолько велико, что она просочилась через свежие швы наружу. Три-четыре медсестры стояли, ошеломленные, возле кровати мертвенно-бледного пациента. Сам он с ужасом наблюдал за кровавой лужей по центру своей груди, тогда как я изо всех сил пыталась изобразить спокойствие и уверенность в себе. Совсем еще неопытная, лучшее, что я могла сделать в той ситуации, — срочно позвать на подмогу кого-нибудь из старших коллег. Когда явился кардиолог — учтивый, хладнокровный и чертовски привлекательный, — все, кто находился в палате, чуть не потеряли сознание. Пациент, разумеется, из-за кровопотери. Что же до остальных, то своим обаянием кардиолог буквально вскружил нам голову. Он проворно снял швы и извлек из зияющей раны огромный сгусток крови, который торжественно поднял перед собой, словно охотник, позирующий с головой убитой им антилопы, после чего тут же забрал пациента в операционную, чтобы зашить поврежденный сосуд.

Льющаяся без остановки кровь неизменно вселяет во врачей ужас. Младшие врачи не сразу открывают, что даже небольшое количество крови может натворить множество бед.

— Подумаешь! Не такое уж и большое кровотечение, — беззаботно сказал он и скрылся из виду.

Гемостаз никогда не выглядел настолько круто.

* * *

Утечка персонала из НСЗ угрожает ее существованию не меньше, чем грозит человеку смертью застоявшаяся вокруг сердца кровь. Если мы хотим, чтобы НСЗ уцелела, то нам просто необходимо добиться гемостаза. Окончательно пав духом в прошлом году, как и многие мои друзья — младшие врачи, я решила оставить медицину. Забрать заявку на прохождение специализированной подготовки было недостаточно. Я поняла, что должна полностью отойти от медицины. Временно или навсегда — этого я пока еще не знала.

Свой «внутренний свет энтузиазма к спасению жизней» я потеряла одним летним днем, где-то в районе десяти вечера. Длинное дежурство приближалось к концу. Во время него пару раз вызывали реанимационную бригаду, одному-двум пациентам стало плохо, но ничего особенно страшного не произошло. Тем не менее у нас в отделении не хватало одного врача, причем далеко не первый месяц, и я с девяти утра билась изо всех сил, просто чтобы успеть сделать все самое необходимое. Теперь же, к концу смены, я проголодалась, устала и обозлилась на всех. На руководство, закрывающее глаза на мои неоплаченные сверхурочные часы (а задерживаться на работе я была вынуждена ежедневно). На БМА за нерешительность и за то, что профсоюз не смог четко сформулировать, за что борется. На прессу, обвинявшую меня в неприкрытой жажде наживы. На министра здравоохранения за объявленную им молодым врачам информационную войну, которой можно было запросто избежать. Уверена, среди переполняющих меня эмоций немало место занимала и жалость к себе.

В то утро один из моих любимых пациентов, шотландец чуть за семьдесят с мягким голосом, очень хотел со мной поболтать. Я пообещала, что позже непременно к нему зайду. История Каллума тронула нас всех. Агрессивная кожная инфекция распространилась в кровоток, из-за чего окончательно и бесповоротно отказали почки. За считаные дни из крайне активного человека без малейших проблем со здоровьем он превратился в инвалида, который трижды в неделю нуждался в диализе, — каждый раз его почти на целый день подключали к аппарату, который выполнял работу почек. Хотя иногда он и плакался из-за того, что его крепкому здоровью столь неожиданно пришел конец, но всячески старался сохранять стойкость. Как бы много у меня ни было работы, я всегда находила несколько минут, чтобы поболтать с ним. Ему нравилось обсуждать со мной достоинства различных односолодовых виски, и он каждый раз советовал мне попробовать какую-нибудь малоизвестную марку.

Тем вечером, однако, у меня не осталось на него сил. Весь день я была слишком занята, чтобы присесть и поговорить с ним. Каждый раз, когда я проносилась мимо открытой двери в его палату, устремляясь к очередному пациенту, он звал меня поболтать.

— Ну давайте же обсудим виски. Когда вы наконец заглянете ко мне?

Однажды мне захотелось крикнуть пациенту, с которым регулярно общалась: «Мне некогда присесть, не говоря уже о том, чтобы часами напролет болтать про виски». Это был первый тревожный звоночек бессердечности.

И каждый раз я робко извинялась в ответ, проклиная про себя непосильный объем работы. В конечном счете вся злость, что кипела во мне на протяжении дня, нашла новую, совершенно не заслуживающую ее цель. Не решаясь встретиться с ним глазами, я так и хотела крикнуть: «Разве ты не видишь, Каллум? Разве ты не видишь, что я всегда пробегаю мимо твоей палаты? Да я сегодня даже толком не поела. Мне некогда присесть, не говоря уже о том, чтобы часами напролет болтать про виски». Хотя ничего из этого я и не произнесла вслух, подобные мысли меня потрясли. Они стали первым тревожным звоночком зарождения той бессердечности, что могла испортить врача, которым я всегда стремилась быть, — первым шагом на пути к повторению ужасов больницы Мид-Стафф.

Когда я только начинала работать врачом, меня переполняла гордость, что я была врачом НСЗ — государственным