СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

на белый свет. У семьи был свой дом. Позже мальчишку-сорванца застрелил из автомата фашист, за то, что ребёнок назвал его фашистом или фрицем. Младенцы умерли от голода. Девочек-подростков должны были угнать в трудовой лагерь в Германию, но бабушка Варя долго прятала их то на чердаке, то в подвале.

Однажды ночью домой явился дед Данила. Утром он ушёл… Летом 1943 года родилась моя мама. То, что она не умерла от голода – это чудо не меньшее, чем то, что она была зачата. Сосала марлю с хлебным мякишем – выживала на Божью долю. Чудо и величайшая случайность её, и моя жизнь, и жизнь моих детей. Стрела не долетела, ядро упёрлось во встречный ветер.

В 1943 году дед пропал без вести, так ни разу и не увидев свою младшую дочь. Тогда же, при взятии Горловки Красной армией, во время фашистской бомбёжки, был поражён снарядом и сгорел дом, где жила бабушка Варя с тремя девочками. Больше у неё никогда не было своего дома – до 1970-х снимала углы, пока не умерла. Замуж она больше не выходила, хотя её звали – говорила, что раз похоронки нет, значит, Данила мой не погиб. Ждала…

Мой предок по другой линии – прапрадед Николай Покусаев в двух браках произвёл на свет пятнадцать детей, в том числе моего прадеда Егора. Из пятнадцати детей Николая до взрослого возраста дожили только двое – Егор и Матрёна, все другие умерли от болезней большей частью ещё младенцами. Семья моего предка не была каким-то исключением из реалий той жизни: на юге нынешней Воронежской области во время эпидемий в слободах, с населением до 10 тысяч человек, за месяц умирало по тридцать-сорок детей. Эпидемии приходили в селения чуть ли не каждый год.

Вдобавок ко всем его печалям, во время родов умерла двадцатисемилетняя жена Николая, моя прапрабабушка Александра, оставив мужа одного с малышами на руках. Вдовцу пришлось срочно жениться – буквально через два месяца после похорон. Благо нашлась подходящая вдова. После этого эстафета ежегодных детских смертей в семье моего прапрадеда и в нашей родной слободе Ширяевой продолжалась ещё лет десять или пятнадцать. Выжившие прадед Егор и его сестра Матрёна, конечно же, болели, как и все другие дети в семье, и они тоже лежали в горячечном беспамятстве. Но то ли здоровье их было покрепче, чем у других, а может быть, у ангелов-хранителей этих детей был внутренний стержень из стали. Так или иначе, эти дети выжили, не один раз пройдя мимо смерти, будто бы с жердочкой в руках по раскачивающемуся канату над пропастью.

Дети Егора, в том числе моя бабушка Прасковья, пережили голод и холод во время раскулачивания. Благо семью в Сибирь не сослали, зато месяц или два в начале года подержали в неотапливаемом амбаре. Родное селение пришлось покинуть. Но рабочие руки и в городах тогда были нужны – пришло время индустриализации. Потом на Русь, называвшуюся Советский Союз, пришла Великая Отечественная война. Семья прадеда находилась далеко от линии фронта, на территории Азербайджанской ССР и сравнительно легко перенесла войну.

В этом месте необходимо от частного перейти к общему. Множество других семей пережили геноцид во время войны. Такое происходило со всем населением Белорусской ССР, а в РСФСР в Смоленской, Орловской, Псковской и во всех других оккупированных фашистами областях. Тогда же Ленинград во время Блокады едва-едва выживал, превозмогая голод. И ведь мальчики 1923–1924 годов рождения в большинстве не вернулись с фронтов Великой Отечественной. Об этом говорит статистика.

В романе «Санькя» Захар Прилепин рассказывает реальную историю о пребывании в плену у фашистов своего деда Семёна Захаровича Прилепина. Если даже в её деталях имеется писательская выдумка, это ровным счётом ничего не меняет, потому что в реальной жизни во время Великой Отечественной такое случалось миллионы раз. Итак, Захар Прилепин пишет:

«Дедушка имел бронь: до сорок второго года его на фронт не брали – он был лучший комбайнёр в области. Они тогда поженились с бабушкой, хотя детей ещё не имели.

Но осенью 1942-го и дедушке пришло время отправляться на фронт.

Его часть попала в окружение, он оказался в плену. И в плену пробыл почти до конца войны. <..>

Любил вспоминать, как в плену ему погадал один старый серб и уверил, что жить деду до восьмидесяти лет.

– Люди умирали беспрестанно, каждый день, по нескольку человек, – говорил дед. – Спали рядом, чтоб теплее, все в ряд. Все разом переворачивались с боку на бок, несколько раз за ночь. Иной раз поворачиваешься, а рядом сосед уже околел, холодный лежит (…)

Бабушка говорила: в плену дед выжил оттого, что не курил. Немцы выдавали пленным табак и хлеб. Дед менял свой табак на хлеб у других пленных. За так не отдавал.

Саша думал иногда: винить ему деда за это или не винить? Не было бы Саши на белом свете, не получай дед лишний кусок хлеба за табак. Как обвинишь? Хочешь судить, езжай в ту неволю, выживи там три года, табак отдавая за так, когда другие меняют, вернёшься живой – и тогда можешь сказать что-нибудь.

Вернувшись из плена, дед весил сорок семь килограммов – а в нём роста метр восемьдесят три.

Ещё дед рассказывал: когда их освободили союзники-американцы, вышло так, что к своим он и несколько его товарищей отправились пешком. Шли по германскому селению с попрятавшимися жителями, в одном дворе, разыскивая где поесть, увидели бочку с белым мёдом. Пять человек их было – и все, кроме деда, кинулись мёд есть, руками, прямо из бочки. Дед предупредил своих доходяг, что напрасно они так делают, – не послушались. Наелись, и почти сразу же начало их рвать, крутить и корёжить. Так и умерли все, неподалёку от бочки».

Захар поведал в одном из интервью: «У меня дед начал воевать под Сталинградом. Он был пулемётчиком. Он воевал в пехоте. Уже взрослым человеком я понял, что это такое. На самом деле пехотинцы Великой Отечественной войны – это был одноразовый материал. Там никто не проживал не то что три года – месяц было прожить чудом (…) Я в детстве обратил внимание, что у него не было фронтовых друзей, как у Будулая или как в фильме „Белорусский вокзал“. У него было три ранения. Он говорит:

– Я ухожу в госпиталь, возвращаюсь – уже никого нет, ухожу, возвращаюсь – опять никого нет (…) У него шесть вторых номеров погибло, а от общего расчёта личного состава – несколько