Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

годы совсем не этому. Схоластические сведения из учебников политэкономии социализма никак не могли пригодиться при изучении реформ. Слабость моих экономических познаний, полученных в советском университете, не позволяла еще тогда понять, что рыночный социализм, разрешив одни проблемы, может привести к появлению проблем другого рода. А полное отсутствие знаний политологических не позволяло понять, что реформа будет осуществляться не по указке генсека, а в борьбе разных групп интересов, и потому на деле все выйдет даже хуже, чем в теории. Мне удалось в значительной мере восполнить недостаток хорошего образования чтением толковых книг, рассказывающих об отдельных аспектах работы рынка, но комплексных знаний в области транзитологии (науки о сложностях перехода от одной системы к другой) мне почерпнуть было неоткуда. Мне, образно говоря, трудно было понять, как поведет себя вся сложно сплетенная социалистическая хозяйственная конструкция, если потянуть ее за одну торчащую наружу «веревочку», не трогая все остальное.

Я искренне пропагандировал реформу. Я заражал аудиторию своим энтузиазмом, основанным больше на вере в лучшее будущее, чем на знаниях. Наверное, все же рассказывая людям о неочевидных для них хозяйственных механизмах, я принес им какую-то пользу. Они могли понять, почему самостоятельность предприятий способна обеспечить лучшую работу, чем жесткое планирование. Они осознавали недостатки той бюрократизации экономики, которая еще вчера именовалась демократическим централизмом. Они начинали размышлять (хоть и с испугом) о необходимости либерализации цен. Но итоги перестроечных преобразований вскоре опровергли мой оптимизм. Эпоха горбачевских реформ лишь обострила дефицит товаров вместо того, чтобы создать рыночный социализм, способный поднять благосостояние. При этом для меня лично уроки, извлеченные из теоретических ошибок, стали важнейшей школой, позволившей всерьез продвинуться через год-другой в познании рыночной экономики. После краха перестроечных преобразований я никогда уже больше не сомневался в преимуществах рынка настоящего над рыночным социализмом.

В разработке перестроечных реформ семидесятники не участвовали. Это был целиком проект ученых-экономистов шестидесятнического поколения, а также их ровесников из числа видных представителей правительства. Но выгоду от преобразований второй половины 1980‑х годов семидесятники получили и благодаря этому стали входить в элиту значительно быстрее, чем позволял бы их возраст при старом режиме. Связано это было с тремя обстоятельствами. Во-первых, в молодом возрасте всегда легче решаться на прорыв в новую сферу деятельности, поскольку ты еще ищешь себя и почти с равной степенью вероятности можешь пойти как путем, привычным для отцов и дедов, так и путем, открывающим новые возможности. Во-вторых, у некоторых семидесятников, читавших приличные книжки и владевших иностранными языками, имелись хотя бы отрывочные знания о работе рыночного механизма, тогда как даже лучшие шестидесятники мало интересовались подобными вещами. И в-третьих, у старшего поколения было меньше стимулов к поиску принципиально новых направлений в жизни, поскольку они уже кое-чего достигли и не видели смысла начинать с нуля. Грубо говоря, для молодого человека создание кооператива было достижением, тогда как для советского хозяйственника, ставшего уже начальником цеха или заместителем директора предприятия, логичнее было продолжать карьеру в госсекторе вместо реализации авантюрных начинаний.

Кооперативы, коммерческие банки, центры НТТМ и совместные предприятия, а также большие возможности номенклатурной приватизации сделали предприимчивых семидесятников за несколько лет сравнительно богатыми людьми. В дальнейшем это первоначальное накопление капитала (если воспользоваться популярным в те годы марксистским термином) позволило семидесятникам участвовать в массовой приватизации, поставить под свой контроль крупные предприятия, сделаться по-настоящему богатыми людьми и благодаря этому получить возможность оказывать некоторое влияние на политику. Так называемые «олигархи», большая часть которых принадлежала к числу семидесятников, никогда, конечно, не правили Россией, но влияние действительно оказывали и способствовали реализации тех идей, которые долгое время формировались в головах людей этого поколения.

Конец «семидесятника в себе»

Но главное воздействие, которое экономические реформы оказали на судьбу Советского Союза, сводилось не столько к повышению роли семидесятников, сколько к политическим преобразованиям, осуществленным в 1988 году. Именно тогда на партийной конференции горбачевское руководство, запутавшееся в экономике, решилось вдруг на умеренную демократизацию выборов народных депутатов СССР, которые планировалось провести годом позже, а также на радикальную демократизацию республиканских и местных выборов, намеченных на 1990 год. После всех этих выборов рухнула монополия партократии на власть. Процесс преобразований стал революционным, и, хотя Горбачев пытался максимизировать власть личную, удержать политическую систему под контролем он все же не смог.

Думается, что политическая реформа не была связана со стремлением Горбачева к демократии, как может показаться на первый взгляд. Возможно, при ином ходе событий демократизации в СССР вообще не произошло бы. Горбачев, скорее всего, был вынужден из‑за экономических неудач искать какую-то возможность укрепления личной власти, поскольку хорошо помнил о том, как пленум ЦК отправил на пенсию Хрущева. Политическая реформа позволила Горбачеву в 1990 году занять пост президента СССР. Теперь пленум ЦК мог бы при желании снять его с поста генсека, но не с поста президента (соответственно, народные депутаты могли подорвать его государственную власть, но не партийную). Тем самым Горбачев, расположившись на «двух стульях» (партийном и государственном), страховал себя от переворота. Трудно сказать, стал ли он к концу 1980‑х убежденным демократом, но приведенного выше объяснения достаточно для истолкования радикальных политических перемен. Они были нацелены на сохранение status quo, но на деле способствовали разрушению «старого режима», поскольку в августе 1991 года случился путч.

Тем не менее, пока двоевластие (партийного и советского руководства) существовало, семидесятники получили возможность для вхождения в большую политику. Во-первых, они становились народными депутатами, выигрывая выборы, несмотря на свой молодой возраст. А во-вторых, они оказались востребованными специалистами, которых и Горбачев, и Ельцин, и народные депутаты стремились привлекать для осуществления очередного этапа реформ. Лучший пример такого рода – Григорий Явлинский и группа экспертов, разрабатывавшая вместе с ним программу перехода к рынку, получившую название «500 дней». Можно сказать, что в 1990 году рухнули барьеры для социальных лифтов, тормозившие карьерный взлет представителей молодого поколения. Семидесятники получили возможность «проталкивать» свои идеи через депутатский корпус и через экспертные структуры. Более того, общий ход демократизации привел к устранению партийного контроля за прессой, и в СМИ пошло быстрое омоложение кадров. Таким образом, буквально за пару лет в политике, бизнесе и информационной сфере резко расширилось влияние семидесятников. Реализовались они в основном уже в новой России после распада СССР, но на «стартовые позиции» вышли несколько раньше.

Я в 1991 году перешел на работу в прессу, и там в полной мере сказался прирост моих знаний, произошедший на фоне неудачных реформ. Можно сказать, что в 1989–1991 годах я по-настоящему завершил свое экономическое образование и превратился в сравнительно неплохого (по стандартам тех лет) специалиста. Если в студенческие годы советская высшая школа желала сделать из меня скорее идеолога, чем экономиста, то теперь я реально стал тем, кем должен был быть по диплому. Полагаю, что мои статьи в петербургской газете «Час пик» приносили в 1991 году больше пользы читателям, чем мои лекции слушателям в 1987–1988 годах…

Пожалуй, я четко могу сейчас определить тот момент, когда рынок и частная собственность стали для меня однозначными экономическими приоритетами. То есть момент, когда я в полной мере стал сторонником капитализма и всякие рыночно-социалистические иллюзии оставил в прошлом. Осенью 1989 года в Репино под Ленинградом проходила конференция, на которую собрались преимущественно молодые ученые и где я, кстати, впервые слушал Егора Гайдара. Мне самому довелось сделать там доклад. Он был опубликован – сначала тезисно [Травин 1989], а на следующий год в виде