Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

class="p1">Но дальше история рушилась. Доступа к самиздату и, в частности, к «Архипелагу ГУЛАГ» я не имел. «Поднятая целина» Михаила Шолохова не шла ни в какое сравнение с «Тихим Доном». Великую Отечественную мы «изучали» по сериалу «Освобождение». На солдатском уровне я быстро вышел к иному типу понимания войны благодаря повестям Василя Быкова и Юрия Бондарева. Но на уровне верховного командования художественное творчество ничего нам не дало.

Именно такой была долгое время моя история. Литературоцентричной, а не научной и даже не научно-популярной. В этом я сегодня отдаю себе отчет, хотя, наверное, уроню свой авторитет в глазах некоторых читателей. Такой же была история для моих ровесников, умевших и любивших читать, но не имевших ни доступа к иному чтению, ни свободного времени для реальной учебы сверх школьной зубрежки. Полагаю, что при этом абсолютное большинство семидесятников не знало даже того, что знали мы, поскольку «Войну и мир» проглядывало наискосок ради ответа на уроке, а сверх программы вообще ничего не читало. «Литературоцентричная» история была, конечно, лучше, чем никакая. Но надо честно признать, что подобные исторические знания совершенно не готовили семидесятников к пониманию важнейших проблем исторического развития: реформ и контрреформ, причин тоталитаризма, механизмов становления демократии. Поскольку политологии и социологии для советского студента вообще не существовало, узнать общество можно было только благодаря изучению истории посредством чтения художественной литературы. А оно шло с сильным перекосом в сторону проблем, интересных для писателей прошлого, но не самых важных для поколения, которому вскоре предстояло войти в перестройку и начать ориентироваться в совершенно новом мире, нежели мир Толстого и Горького.

Макулатурный вклад в образование

С зарубежной историей ситуация была еще хуже, поскольку ей в школе уделялось гораздо меньше внимания, чем российской, и, соответственно, меньше было шансов понять становление парламентаризма, истинную картину революций, причины промышленного переворота, то есть все то, что надо было бы нам худо-бедно знать в тот момент, когда парламентаризм, революционность масс и экономические преобразования «обрушились» на СССР. Но модные приключенческие книги зарубежных авторов дополняли скудные учебники, причем молодые семидесятники выполняли внешкольную программу чтения более интенсивно, чем школьную – с упором на русскую литературу. «Макулатурные»* романы Мориса Дрюона открывали знакомство со средневековой Францией. Затем читатель переходил к изучению последних лет династии Валуа, обращаясь к столь же «макулатурному» Александру Дюма («Королева Марго», «Графиня Монсоро», «Сорок пять»). И его же творчество помогало понять расцвет эпохи Бурбонов: «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон». Великая французская революция оставалась на долю самых старательных – способных продраться через «Девяносто третий год» Виктора Гюго, способствовавшего и осмыслению постнаполеоновского периода истории через роман «Отверженные». Но здесь интригующие сюжеты заканчивались, а потому до «Денег» и других произведений Эмиля Золя мало кто добирался.

С изучением истории Англии через художественную литературу дело обстояло значительно хуже. Даже из Вальтера Скотта читали обычно лишь «Айвенго», упуская всю интригующую историю Шотландии с ее кланами. В прошлое других европейских стран (Германия, Испания) немного вводил Лион Фейхтвангер. О борьбе краснокожих с бледнолицыми мы знали из романов Джеймса Фенимора Купера и еще больше из сверхпопулярных кинофильмов про индейцев с обаятельным Гойко Митичем, сделанных в ГДР. Но это была ведь история фронтира, а не США. Ни о первых переселенцах с их идеей Града на холме, ни о революции с Войной за независимость, ни о становлении демократии из популярной художественной литературы узнать было невозможно. Исключение составляла, пожалуй, война Гражданская, над которой потрудилась Маргарет Митчелл в романе «Унесенные ветром», написанном с позиции южан. А главной проблемой всего литературоцентричного подхода к зарубежной истории становилось то, что наиболее популярные романы имели даже меньшую связь с реальной историей, чем труды классиков русской литературы.

Демократия «в нагрузку»

Если исключить случайно попавшие мне в руки исторические хроники Шекспира и драмы революции Роллана, то первые попытки получать серьезные дополнительные знания у меня были ориентированы на Россию. На третьем курсе я выкроил время для того, чтобы пойти в Публичную библиотеку почитать «Историю России» Сергея Михайловича Соловьева. Но времени свободного для «внеклассного» чтения было мало, а юношеские залы находились в тот год на другом конце города в связи с ремонтом здания на Фонтанке. У меня не хватало сил регулярно штудировать Соловьева. И не имелось мудрого наставника, способного подсказать, что продраться через многотомнейшего Сергея Михайловича такой недоросль, как я, все равно не сможет и лучше начинать с Василия Осиповича Ключевского – мастера той образной формы подачи истории, которая нужна была 20‑летнему читателю, освоившему лишь исторические романы.

В общем, великая русская культура в лице великой русской литературы заменила моему поколению историю. Большое спасибо ей за это. Без нее нам было бы гораздо хуже. Лучше взглянуть на историю русского мира и его войны с французами глазами Льва Толстого, чем глазами авторов не очень толстого школьного учебника. Мы учились поэтизировать нашу историю… Но истории как таковой мы не учились. И потому, в частности, молодые политики моего поколения наступали в конце ХX века на те же грабли, на которые наступали наши прадеды в начале столетия. Конечно, отсутствие исторических знаний хотя бы на том уровне, на котором некоторые молодые экономисты-семидесятники собрали в советское время знания об экономике рыночной, было не главной проблемой политических провалов «лихих девяностых». Но одной из серьезных проблем плохое образование все же являлось. Егор Гайдар и еще десяток-другой человек знали тогда, как работает рынок. Но не уверен, что был в российских политических элитах хоть один человек, который знал, как работает демократия не на уровне сказок, а на профессиональном уровне.

Советское общество «брало» демократию в конце 1980‑х годов «в наборе» с рынком. Примерно так же, как во времена дефицита приобретало через особые, недоступные для всех граждан каналы продуктовые наборы, в которые входило нечто вкусное и желанное, а наряду с ним нечто обычное или даже неудобоваримое. Советское общество, стремившееся к наполнению прилавков, узнавало от властителей дум, что демократия не менее полезна, чем рынок, и какое-то время в это верила.

Рынок в итоге прижился (хоть и был многократно обруган), поскольку всем ясно, зачем он нужен. Демократия же не прижилась, поскольку, попробовав ее на вкус, народ стал плеваться, а об ее полезных свойствах никакого представления не имел. Демократия воспринималась как народовластие. Мол, избираемая всем населением власть будет делать то, чего хочет народ. В противном же случае расстанется с уютными начальственными креслами. Естественно, в реальной жизни все оказалось не так. Если рынок худо-бедно прилавки магазинов наполнил, то демократия стала восприниматься как прямой обман. Избиратель, проголосовавший разок-другой, а потом обнаруживший, что демократия не имеет ничего общего с народовластием, выбросил ее в помойку, как выбрасывал ту дрянь, входившую порой в продуктовый набор, которую есть было невозможно. Ни одно художественное произведение даже близко не подходило к проблеме разъяснения истинной сути демократии и тех причин, по которым она нужна обществу. Массовое разочарование в демократии повысило вероятность манипулирования избирателями и, соответственно, привело к разочарованию даже тех людей, которые что-то в ней понимали. «Знающая» публика не ждала от демократии чудес, но полагала, будто она представляет собой лишь всеобщее, равное, тайное и прямое голосование – «четыреххвостку», как называли это во времена нашей первой демократизации начала ХX века. Мало кто задумывался о том, что демократия – это сложная система институтов, а не просто предоставление возможности каждому человеку участвовать в выборах.