Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Доминировало представление о том, что большинство всегда право. А если не право, то на очередных выборах оно сумеет исправить свою ошибку, поддержав оппозицию и сменив тем самым правительство. Это представление вытекало не из знаний того, как реально работает демократия, поскольку их просто неоткуда было получить, а из фрондирования тоталитарной системе, при которой реальных выборов вообще не существовало и политику определяло несменяемое меньшинство партократов. Фрондирующие семидесятники, втайне гордящиеся своим интеллектуальным превосходством над той туповатой системой, лицом которой постепенно становились старые маразматики, обычно могли просчитать комбинацию на ход вперед, но не на два или три. До мысли о том, что демократия, даже не являющаяся реальным народовластием, способствует развитию общества, поскольку обеспечивает сменяемость власти, можно было дойти своим умом даже без серьезного чтения. Но для того чтобы двинуться дальше, требовались уже серьезные знания, а их неоткуда было получить. Трудно было, например, прийти к выводу о том, что даже цензовая демократия, при которой нет «четыреххвостки», может обеспечивать эффективное развитие, если существует разделение властей, предохраняющее от узурпации власти узкой группой правителей, действующих от имени большинства.

Серьезное изучение истории становления демократии в разных странах мира могло бы сформировать представление о важности компромиссов. Но для моего поколения борьба за демократию выглядела скорее митинговой борьбой за внимание широких масс населения, а не системой сложных кулуарных переговоров, которые ведут между собой представители политической элиты. Для моего поколения истинным демократом был хороший оратор, который одних вдохновляет, а других гневно бичует, тогда как мировой опыт становления демократии показывал, что она в основном обязана своим успехом тем неярким политическим дельцам с крепкими нервами, упорно и кропотливо выстраивавшим систему институтов, при которой никакой краснобай не смог бы стать кровавым фюрером.

Столь же серьезной проблемой, как изучение демократии, стало осмысление революции. Представление о возможностях слома старого строя, почерпнутое из обязательного для студентов курса истории КПСС и общего пропагандистского «фона», создававшегося радио, телевидением и кинематографом, было совершенно неадекватным. Точнее, у семидесятников оно стало чуть более адекватным, чем у шестидесятников, поскольку в позитив революции они, как правило, уже не верили и, соответственно, не испытывали эйфории от возможности пройти таким путем к светлому будущему. Но главной загвоздкой с осмыслением проблемы «социального взрыва» стало представление о его высокой вероятности. Сменив положительный знак на отрицательный, семидесятники в целом остались при мнении, согласно которому революция запросто может случиться, если народ решит, что ему, как писали классики, «нечего терять, кроме своих цепей», а приобрести он сможет хоть и не весь мир, как утверждалось в «Манифесте коммунистической партии», но, по крайней мере, хорошую зарплату и львиную долю при приватизации госимущества.

На самом деле революции случаются довольно редко. Победоносные – тем более. В общем-то, это не было в 1970‑х секретом даже для школьника. Но эмоциональное восприятие проблемы сильно отличалось от восприятия рационального. «Глубокие знания» о революции проникали уже в сознание юного октябренка, прикалывавшего на грудь звездочку с портретом маленького Ленина с кудрявой головой. А дальше революция «набрасывалась» на подрастающего ребенка если не из каждого утюга, то из каждого радиоприемника и телевизора, из каждого мероприятия, развивающего у него политическую грамотность. Если практически каждый день ты что-то где-то слышишь о революции, если видишь в своем городе помпезные революционные памятники, если хоть краем уха улавливаешь вездесущие революционные песни и если упоминание былых революционных свершений обнаруживаешь в самых неожиданных местах книг, формально не относящихся к данной теме, то тебе невольно покажется, будто мир насквозь пронизан революционностью.

Парадоксально, что на умного и внимательного ребенка-семидесятника революционный информационный фон влиял больше, чем на глупого и ленивого. Тот, кому все было пофиг, пропускал всякий «революционный шум» мимо ушей, предпочитая улавливать лишь шумы современной музыки. Тот, кто хотел в чем-то разобраться, впитывал и осмысливал все «шумы» советской пропаганды. При этом он мог в конечном счете прийти к выводу о деструктивности революции, об авантюризме и жестокости «доброго дедушки Ленина» и о том, что лучше избегать подобных катаклизмов. Но серьезные размышления о значении революций лишь закрепляли в сознании юного семидесятника представление, согласно которому общество все время ходит по краю пропасти, куда его норовят столкнуть подобные «дедушки», а злобная, недовольная масса населения постоянно готова «сорваться с цепи» и покусать приличную публику.

«Мать», «Тихий Дон», «Хождение по мукам», «Двенадцать», «Бег», «Дни Турбиных» при внимательном чтении (или просмотре) очень способствовали формированию неадекватного представления о роли революций в истории. В 15–16-летнем возрасте внимательный читатель (зритель) долго не выходил из мира персонажей этих произведений. Порой идентифицировался с положительными героями, любил и страдал вместе с ними, обдумывал сам те сложные решения, которые им приходилось принимать. А через некоторое время в годы перестройки и гласности на юношеские впечатления легли еще и впечатления, полученные от чтения «Собачьего сердца», «Доктора Живаго» и «Красного колеса». Никакие эпизоды истории человечества так долго не находились в поле зрения юного семидесятника, как те или иные аспекты революций и гражданских войн. Неудивительно, что выросшие семидесятники в «лихие девяностые» постоянно задумывались о том, не проснутся ли они завтра от нового «залпа „Авроры“».

На самом деле революция – это очень сложный социальный «продукт», сырьем для которого являются раскол элит, мобилизация на бунт широких масс населения, обманчиво привлекательная для бунтарей идеология, благоприятное для восставших международное положение и, возможно, кое-что другое [Голдстоун 2017: 27–39]. Все вместе сходится редко. И неудивительно потому, что никаких социальных взрывов у нас в стране не возникло ни в тот момент, когда либерализация цен ударила по благосостоянию широких масс населения, ни в тот момент, когда «олигархическая» часть элиты разочаровалась в правителях-популистах. А ведь сколько сил разные неглупые люди тратили то на борьбу с «революцией», то на ее конструирование!

Мир оказался устроен совсем не так, как полагали многие семидесятники. Отсутствие серьезных социально-политических знаний и литературоцентричность исторического образования сыграли с ними жестокую шутку.

Не мальчиком, но мужем

Сегодняшняя Россия – страна семидесятников. Именно это поколение руководит политикой, правит бизнесом и формирует идеологию. Но можно ли сказать, что семидесятники целенаправленно строили тот мир, в котором хотели жить, отрекаясь при этом от старого мира и отрясая его прах со своих ног, как делали когда-то большевики (если судить по их партийному гимну «Интернационалу»)? Можно ли сказать, что постсоветская Россия – это интеллектуальный продукт семидесятников? Нет, конечно. Все гораздо сложнее. Перемены начинались трудами шестидесятников. По-настоящему интересным является вопрос о том, как семидесятники включились в этот процесс, а главное – почему они перехватили инициативу у старшего поколения и, по сути, оставили его без наследия. Думается, представления семидесятников о жизни сформировались намного раньше, чем это поколение стало выстраивать жизнь страны под себя. Причем при ином ходе событий оно могло оказаться не самореализовавшимся в общественной жизни «потерянным» поколением.

Интеллектуальный продукт шестидесятников очень богат, но разбросан по разным «уголкам» российской культурной жизни. Это множество фильмов, книг и спектаклей. Семидесятники дали искусству намного меньше, но сформировали нашу культуру в широком смысле: образ жизни, мораль и нравы, правила поведения, ключевые идеи. В середине 1980‑х невозможно было представить такую перспективу, но к середине 1990‑х она уже отчетливо вырисовывалась. И хотя во главе России еще стояли шестидесятники, политикой, бизнесом, прессой уже рулили семидесятники.

В середине 1980‑х шестидесятники, казалось бы, расположились «у руля» надолго.