Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Когда Михаил Горбачев начинал перестройку, его риторика была столь новаторской для советских людей, привыкших к бессодержательным речам старых вождей, что сразу возникло впечатление о начале эпохи больших перемен. И сегодня, глядя в прошлое, мы действительно обнаруживаем огромные перемены. В итоге возникает представление, будто горбачевское руководство желало осуществить масштабную трансформацию страны. Но на деле это было не так. Поначалу Горбачев и его соратники стремились скорее продолжить намеченный еще Никитой Хрущевым курс на повышение уровня жизни населения. Речь шла не столько о перестройке, сколько об ускорении социально-экономического развития. Новая риторика означала отказ от характерного для старой эпохи очковтирательства, признание того, что мы многого еще не добились, и стремление исправлять недостатки. Общество ждало от власти высказываний на эту тему, и оно их получило. Новая риторика пробудила большие надежды, и нынче нам кажется порой, что кроме надежд были еще и какие-то иные перемены. Однако менять что-то радикально тогда не предполагалось. Ни рынка, ни демократизации, ни демонтажа СССР не планировалось. Предполагалось, что наведение дисциплины на производстве, отказ от пьянства, контроль качества продукции и дополнительные инвестиции позволят жить и работать лучше.

Лично я в раннеперестроечный период долгосрочных перспектив, хоть как-то отличающихся от перспектив доперестроечных, для себя не видел. Работал, подрабатывал, ждал отпуска, чтобы отправиться в горы, отыскивал интересные книги и мечтал уйти в аспирантуру. Мой образ жизни по-прежнему оставался эскапистским. Меня интересовала самореализация, а не социально-политические преобразования, о возможности которых я даже не размышлял. Представить себе, как изменится жизнь через несколько лет, было невозможно. Я полагал, что так и протрублю до старости в недоразвитой высшей школе эпохи развитого социализма. Декларации Горбачева вызывали интерес, но не расценивались как первые раскаты того грома, который вскоре сотрясет и разрушит старые большевистские постройки. Что касается многих моих ровесников из научной среды, то они в эту эпоху интенсивно защищали диссертации, хотя через несколько лет ушли в бизнес или политику. Знай они, как радикально изменится жизнь, не стали бы тратить силы на толстые труды, к которым затем уже не вернутся. Но в том-то и дело, что знать это было невозможно.

В принципе перестроечные начинания могли при другом развитии событий ничем не закончиться. Но два обстоятельства обусловили в 1987–1988 годах начало настоящей трансформации, которая постепенно вывела ход дел из-под контроля горбачевского поколения, предоставив возможность семидесятникам стремительно рвануть «к рулю», не дожидаясь естественного ухода шестидесятников из жизни и политики.

Первое обстоятельство – снижение цен на нефть, означавшее, что при отсутствии серьезных успехов в экономике СССР вынужден будет меньше импортировать товаров [подробнее см.: Гайдар 2006]. Возникала угроза снижения уровня жизни. Лидеры старого типа могли бы править страной и при снижении. Кормить страну хлебом, крупой и макаронами можно было и при низких ценах энергоносителей. Опыт сталинской эпохи показал, что даже голод не опасен для режима, сцементированного репрессиями и готового к подавлению массового недовольства. Но готовы ли были лидеры-шестидесятники к такому повороту событий? Некоторые из них точно не желали такого развития событий, а потому Горбачев решился в 1987 году на осуществление экономических реформ, ошибочно полагая, будто преобразования способны быстро привести к успеху даже такую запущенную экономику, как советская. Роль личности в истории бывает порой велика. Нет никакой уверенности в том, что иной лидер на месте Горбачева решился бы на серьезные реформы, означавшие радикальный поворот. Личная решимость генсека является вторым обстоятельством, обусловившим перемены. Горбачев захотел рискнуть репутацией и просчитался. Экономические преобразования перестройки не привели к росту эффективности. Они лишь усугубили и без того серьезные проблемы [подробнее см.: Травин 2010: 102–207; Травин 2021, Травин 2025а: 29–56].

Экономическую реформу я в 1987 году воспринял с энтузиазмом. Пожалуй, можно сказать, что со второй половины того переломного года моя личная жизнь стала наконец непосредственно пересекаться со спускаемыми сверху перестроечными партийно-правительственными декларациями. Я поверил в то, что советская экономика вскоре станет иной, а значит, в какой-то мере изменится моя собственная жизнь: как рядового потребителя, зависящего от работы хозяйственного механизма, и как преподавателя, получающего возможность рассказывать своим слушателям о реальных переменах в жизни страны. Особенно волновало второе, поскольку мои потребительские намерения были весьма скромными. В голову даже не приходило, что можно когда-нибудь, скажем, купить квартиру и начать жить отдельно от родителей или тратить деньги на регулярные заграничные путешествия. Зато характер моих просветительских лекций на предприятиях и семинаров, проводимых со студентами, трансформировался буквально сразу: работать стало значительно интереснее, и контакт с аудиторией улучшился. Я теперь не просто развлекал слушателей рассказами о том, как работает далекая от нас капиталистическая экономика, а объяснял так или иначе, что случится завтра с ними самими.

Особенно интересно было ходить по предприятиям, «вооружившись» лекторской путевкой общества «Знание». Где только я не читал лекции! В рабочих коллективах и у интеллигенции, в пожарных частях (между вызовами) и в детских садах (в тихий час). Читал престарелым, почти не понимавшим суть проблем, и глухонемым, которые понимали, но с сурдопереводом. Я обошел, кажется, все предприятия и учреждения Петроградской стороны, а в какой-то момент меня как активного и мобильного (поскольку молодого) лектора стали посылать в область – по районным центрам. Там мне приходилось выступать и перед доярками в коровниках, и перед путейцами на железнодорожных перегонах. Это была простая, глубинная Россия, хоть и расположенная в пяти часах от Ленинграда. Ничего столичного или даже квазистоличного там не ощущалось. Я ночевал в плохеньких гостиницах, перекусывал где придется и мотался на общественном транспорте туда-сюда, встречаясь обычно с четырьмя-пятью разными коллективами за день.

Во время таких поездок я, естественно, не только просвещал разных людей, но и просвещался сам, общаясь с народом, изучая и воспринимая его перестроечные настроения. Именно тогда я понял и твердо усвоил на всю жизнь, что общество наше действительно желает серьезных перемен, что жизнь в СССР не выглядит тем безусловным благом, которое нынче встает со страниц разных псевдовоспоминаний, что трудовой человек хочет порядка на производстве, хороших доходов и товаров без очередей. Конечно, мне интересно было общаться и со студентами в своем институте, но эти молодые люди еще не знали жизни, не трудились, не содержали семьи, а потому их реакция на состояние дел в экономике была не слишком конкретной. А вот на производстве я четко видел тот самый народ, который в первую очередь должен будет встраиваться в реформы.

Мне кажется, общаясь с этими людьми, я ощутил себя в какой-то мере иным человеком: «не мальчиком, но мужем». Казалось бы, эта трансформация должна была случиться несколько раньше – в тот момент, когда я стал преподавать и превратился из студента, дрожащего при виде профессора, способного выставить плохую оценку, в грозного «начальника», который сам определяет судьбы студентов одним лишь движением пера над зачеткой. Но нет: хоть я и ставил порой плохие оценки, по большому счету все же ощущал себя еще в старой шкуре. Мы все – как молодые преподаватели, так и студенты – оставались лишь маленькими винтиками большой государственной машины, функционирующей независимо от нашего желания. А когда начались реформы, я стал представлять себя столь же маленьким, но уже активным элементом машины, обновляющей страну. Я ощущал себя все более значимым и впервые, пожалуй, вышел по-настоящему из своего юношеского эскапизма. Я чувствовал себя самим собой не только над интересующей меня книгой, но и в большой аудитории, которую готовил к большим переменам.

Готовил, правда, насколько я теперь понимаю, довольно плохо (как, впрочем, и все остальные экономисты того времени). Меня ведь учили в студенческие