Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Лет через пять после этой истории в ходе знаменитого телемоста «СССР–США» одна из русских участниц заявила о том, что в нашей стране секса, мол, нет. Американцев сие высказывание сильно удивило. Но я-то знал, что есть женщины в русских селеньях, НИИ и КБ, которые смотрят на этот вопрос совсем по-другому.

И последнее. С автором той книги мы долго поддерживали хорошие отношения. Профессор полностью принял рыночную экономику. Настаивал на том, что нам следует учиться у Запада. И больше не поминал ни об общем кризисе капитализма, ни о проблемах классовой борьбы, которую можно уничтожить поцелуями. Он, в принципе, был неплохой человек. Толковый, прогрессивный, знающий иностранные языки. Только «квартирный вопрос» его на какое-то время испортил.

Ни физики, ни лирики

Вышеописанный случай курьезен. Если бы я проявил больше самостоятельности, то с лекциями об экономике капитализма мог справиться неплохо. Как справлялся впоследствии со всеми лекциями о перестроечных экономических реформах. Но в то же время случай этот показателен, поскольку говорит о том, что если семидесятники с чем-то справлялись, то не благодаря, а вопреки системе образования. Какой бы ни была школа и какие бы университеты они ни оканчивали, знаний это не прибавляло. Образование могло быть хорошим в физико-математической или естественно-научной сфере, но представления о функционировании общества, о логике его развития, о политических процессах и о психологии человека были лишь доморощенными. Толковый студент или аспирант мог о многом догадываться, но базовых знаний получить не мог нигде [подробнее см.: Травин 2025б].

Дело в том, что таких образовательных дисциплин, как социология или политология, не существовало вообще. Ни в школе, ни в высшем учебном заведении. «Единственной социологией для нас является исторический материализм», – заявил нам, студентам, преподаватель истмата на первой лекции своего курса. Некоторые сведения об обществе и государстве содержались в курсе исторического материализма. Но даже если имелся хороший преподаватель, не склонный к марксистской догматике, он мог лишь намекнуть на иные трактовки важнейших проблем, нежели те, что предлагал сильно идеологизированный учебник. Отдельные прозрения среди студентов были возможны, но комплексные знания недоступны.

Психология в советских вузах преподавалась, однако фрейдизм считался чисто буржуазной наукой и потому либо откровенно игнорировался, либо поверхностно критиковался. Можно по-разному относиться к фрейдизму и к фрейдомарксизму, а также к тем догмам, которые они сами породили, но трудно все же разбираться в психологии человека (в том числе в его социальном поведении), изгоняя из учебных курсов то направление, которое широко обсуждалось во всех университетах мира.

Несколько лучше обстояло дело с экономикой. Если политэкономия социализма была бесполезна для обретения реальных знаний, то экономика современного капитализма некоторый объем полезных знаний содержала. Конечно, подавалась она в обрамлении множества идеологических догм. Но толковые студенты при помощи неортодоксально мыслящего преподавателя и вполне доступных им научных книг могли в основах рынка разобраться [подробнее см.: Травин 2024: 336–353].

В итоге образованная часть общества худо-бедно понимала в эпоху перемен, что такое рынок, и принимала его даже тогда, когда отрицала конкретные действия реформаторов. Но понять и принять демократическое политическое устройство было значительно труднее. Фактически советское образование могло дать начальные знания о нем лишь в курсе истории, то есть при конкретном изложении (без всяких теоретических обобщений и осмыслений) хода событий. Идеологическое давление на школьника и студента, естественно, при изучении истории было очень сильным. Но главной проблемой все же становилось не это. В конце концов толковый ученик мог пропускать мимо ушей бесконечные заклинания о том, что буржуазное государство служит лишь интересам класса капиталистов, а революция прогрессивна, даже если несет с собой террор и гражданские войны. Истинной проблемой была ужасающая поверхностность исторического образования. Двигаясь вширь, охватывая многие страны и эпохи, оно практически никогда не двигалось вглубь, не заставляло задумываться о сути изучаемых проблем. Даже лучшим ученикам обычно не за что было зацепиться глазом на страницах учебников. Даже в лучших умах учебные тексты не могли пробудить стремление задуматься о чем-то важном всерьез. А если студенты и впрямь задумывались, то не благодаря, а вопреки системе советского исторического образования. Отдельные знающие люди могли так или иначе появиться, однако проблемы образования нашего поколения это не решало.

Более того, проблема формирования социально-политических знаний вызревала не только сверху, но и снизу. Не только из‑за идеологизации и поверхностности системы образования, но и из‑за полупрезрительного отношения к социально-политическим знаниям в интеллектуальных кругах. Поколение шестидесятников формировалось в так называемых спорах физиков и лириков. Одна часть романтизировала поиск истины в естественно-научной сфере. Другая вдохновлялась стихами молодых поэтов, читавших свои произведения на площадях. Шестидесятники искали красоту новой жизни, приходившей после разоблачения культа личности на смену потускневшей красоте большевизма. Не сбылись предположения трагически погибшего на фронте поэта Павла Когана о том, «что мальчики иных веков, наверно, будут плакать ночью о времени большевиков». Поиск правильного социализма (по Ленину), конечно, шел в это время, но романтического духа, присущего физикам и лирикам, ему явно не хватало. Это был поиск рациональный. А дух романтики явно уходил из социально-политической сферы в естественно-научную и литературную. Вряд ли можно представить кинематографического героя оттепельной эпохи, который примерно так же отдается научному поиску институтов социалистической демократии, как отдавался, скажем, поиску доступа к термоядерной энергии герой культового фильма «Девять дней одного года». И вряд ли можно представить себе юного марксиста, стремящегося обновить «вечно живое учение» в лекции для многотысячной массы слушателей, собравшихся на площади в центре Москвы.

Когда же эпоха оттепели сменилась «долгими семидесятыми» и стало формироваться новое поколение советских людей, тяга к обновлению марксизма ушла полностью. Редкие энтузиасты социальных наук затерялись между физиками и лириками, между мифами о гениальных детях из физико-математических школ и легендами о былых поэтических вечерах, собирающих вдохновенные толпы. Физики и лирики из поколения шестидесятников могли порой увлечь своими рассуждениями некоторых юных семидесятников, но увлечение социальной проблематикой вызывало скорее насмешки и недоумение. На молодого человека, интересовавшегося политикой и обществом в эпоху «долгих семидесятых», его яркие ровесники смотрели, пожалуй, с некоторым подозрением: то ли как на беспринципного карьериста, соблазненного партийно-комсомольской иерархией, то ли как на тусклую, унылую личность, желающую найти лишь тихую гавань на одной из затхлых кафедр марксизма-ленинизма, разбросанных по всем вузам Советского Союза.

Впрочем, нельзя сказать, будто интерес к истории в те годы вообще не вызывал никаких возвышенных чувств. Туристические поездки по городам Золотого кольца пользовались большим успехом. Картины Ильи Глазунова, конструировавшего прошлое в соответствии со своим видением, формировали множество почитателей. Советские люди пытались под ржавчиной недавней истории обнаружить Историю с большой буквы. Они пытались найти то, что обычно замалчивалось советским научным официозом. Но все поиски красот белокаменной старинной архитектуры, тайного обаяния древних закопченных икон и вдохновенных легенд о забытых благородных князьях не имели никакого отношения к осмыслению проблем ХX века. Это был своеобразный поиск духовного антиквариата, которым можно восхищаться, забыв на время про тоскливую современность, а не изучение той истории, которая могла бы помочь эту современность преобразовать. Чем ближе подходила история к нашим дням, тем с большим подозрением на нее смотрели искатели былой красоты, поскольку исследования всего, что не отделялось от нашей жизни долгими веками, были в той или иной мере пронизаны дискредитировавшим себя марксизмом.

Я сам был, конечно, не чужд поискам «антиквариата». Помнится, уже во времена