Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

(2013–2023) Аркадий Гутников (1967 г. р.) – сын руководителя КБ Ленинградского оптико-механического объединения, одного из ведущих и наиболее привилегированных предприятий советского ВПК. В семье не интересовались политикой. Память о блокаде была столь значимой, что доминировало представление «лишь бы не было войны». Но так или иначе информация о жизни на Западе в семью проникала, и мама могла сказать отцу, что на столь высокой, как у него, должности в Америке доходы были бы на порядок выше. Тем не менее у семьи имелись трехкомнатная квартира (отдельная комната у Аркадия), скромный автомобиль и небольшая госдача в летнем домике, что в основном удовлетворяло потребности. Несколько ироничное отношение к маразму вождей сформировалось еще в школьные годы, но серьезные размышления о кризисе советской системы и о том, что «так жить нельзя», начались у Аркадия Борисовича лишь в институте под воздействием друзей [Гутников, Интервью].

Леонид Лимонов (1959 г. р.) – генеральный директор «Леонтьевского центра» – уже в школьные годы стал понимать, что жизнь вокруг серая, скучная, лицемерная, но интерес к политическим вопросам оставался у него всегда на втором месте в сравнении с интересом к литературе и коллекционированию. Будучи экономистом, Леонид стремился расширить свои гуманитарные знания, ходил на филфак учить греческий и латынь, на матмех – изучать логику. Ездил в археологические экспедиции. Однажды ради экспедиции в Тыву отказался от соблазнительной поездки в Югославию. Покупал старые журналы и читал в них острые полемические статьи XIX века. Хотел даже получать второе гуманитарное образование. В общем, стремился сделать все возможное для того, чтобы расцветить унылую жизнь. В КПСС не вступал, надеялся быть доцентом, карьеры не делать, но зато в свободное время заниматься по-настоящему интересными делами [Лимонов. Интервью].

Симулякр революционности

Среди моих собеседников были и семидесятники, которые хотели поддерживать социалистическую систему. Они стремились идентифицироваться с Советским государством, искренне считая его своим. В некоторых случаях эта идентификация происходила успешно и, как ни странно, даже помогала мягко перейти из советского мира в постсоветский, сохраняя карьерные возможности и уверенность в верности избранного пути. Но в других случаях объективный анализ проблем, с которыми приходилось сталкиваться, рано или поздно приводил к отторжению системы и к такой оппозиционной деятельности, которую один из моих собеседников назвал симулякром революционности.

Александр Потехин (1961 г. р.) – секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ в 1990–1991 годах и вице-губернатор Санкт-Петербурга в 1998–2001 годах – всегда считал себя марксистом, но при этом, как комсомольский активист, энергично способствовал встраиванию ВЛКСМ в рыночную экономику. Александр Владиславович не видит противоречия между коммунистической идеологией и развитием центров НТТМ, которые являлись формой приватизации финансовых потоков в позднесоветское время. Потехин считал, что, поскольку советская система находилась в кризисе, необходимо было создавать своеобразные «красные островки», помогающие мягкой трансформации. Он даже писал об этом секретарю обкома КПСС, но партия оказалась хуже готова к переменам, чем комсомольская молодежь. В целом же Потехин рассматривал коммунистическую идеологию как вариант гуманизма, близкого раннему христианству, и относился к ней без присущего старшим догматизма. Он считает, что благодаря гибкому подходу постсоветская система получила умелых и энергичных людей из комсомольского актива, которые в противном случае не реализовались бы [Потехин. Интервью].

Антон Губанков (1965–2016) – директор Департамента культуры Минобороны – в детстве («сидя под столом») слушал разговоры диссидентствующих взрослых и формировал критический взгляд на советскую систему. Но этот взгляд породил примерно к четвертому-пятому классу школы иррациональный ужас: вдруг все рухнет, вдруг не останется никакой системы координат, позволяющей ориентироваться в мире? Отец, несмотря на свои почти диссидентские взгляды, уверял сына в том, что Россия вертится в порочном круге, из которого нет выхода: человек, знающий историю, может даже не читать газет, поскольку все повторяется. Из осознания подобной «порочности» неизбежно вытекал конформизм. Отец хотел для сына спокойной научной карьеры. В итоге Антон Николаевич пришел к выводу о том, что самого себя, свою внутреннюю свободу можно сохранить и в советской системе, играя по созданным ею правилам. Он стал комсомольским активистом, стараясь сочетать стремление к свободе с поддержкой великой державы. Учеба на французском отделении филфака Ленгосуниверситета способствовала зарубежным поездкам, из которых удавалось привозить хорошие вещи [Губанков. Интервью].

Григорий Юнин (1964 г. р.) – сотрудник Счетной палаты РФ, – обнаружив еще в молодые годы, сколь хаотична советская жизнь на бытовом уровне, пришел к выводу не о необходимости преобразований, а, напротив, о важности укрепления государства. Его он рассматривал в качестве последнего защитника простого человека, в виде скрепы, способной предотвратить хаос всеобщий. Ведь если система не распадается вовсе, значит, есть что-то прочное, что-то надежное, что-то удерживающее нас от распада! Юнину нравились мощь и большие размеры страны. Историю, пропитанную кровью, и масштабы страны он между собой не связывал. Проблема советского государства виделась ему в том, что оно не смогло сделать себя эстетически привлекательным для масс. Хотелось создать привлекательное и сильное государство, очищенное от неэффективной марксистской идеологии, заведшей Россию в тупик. Западные государства, происходившие от древнеримской цивилизации, виделись ему более эффективными. Однако, как отмечал сам Юнин в нашем разговоре, подобные взгляды его ровесники обычно не разделяли. Он был одинок со своим государственническим увлечением [Юнин. Интервью].

Николай Преображенский (1958 г. р.) к «Архипелагу ГУЛАГ» отнесся отрицательно, как к откровенной антисоветчине. Он верил в коммунистические идеалы, воспитывался в традициях ХХ съезда КПСС и в старших классах школы занимал пост секретаря комитета комсомола. Экономика его мало интересовала, и про то, что в СССР низкий уровень жизни, он долгое время вообще не задумывался. Но в 1973 году Николай был шокирован двумя обстоятельствами. Во-первых, культом личности Брежнева, который вдруг стал напоминать сталинский. Преображенский говорил мне, что для него культ стал личной трагедией. Он решил вообще не упоминать имени генсека, чтобы не поддаваться культу. Но это сформировало серьезную проблему: куда идти после школы? В общественные науки, к которым Преображенский испытывал склонность, нельзя, поскольку там ведь придется врать. Во-вторых, шоком стал пиночетовский переворот в Чили. Обнаружилось, что «наших» там бьют и СССР ничего не может поделать. Рушился миф о могучем революционном движении, вдохновлявший шестидесятников. Постепенно Николай Александрович начинал все больше читать серьезных исторических книг и все больше обнаруживал, что пропаганда врет. Обнаруживалась и трансформация советского коммунистического образа жизни в буржуазный: в зарубежных компартиях существует партмаксимум (ограничения на доходы вождей), а у нас номенклатура все больше отрывается от народа. Хотя Преображенский остался сравнительно левым человеком по своим политическим взглядам, вышло так, что советская система оттолкнула своего искреннего сторонника [Преображенский. Интервью].

Трагическая чилийская история оказала радикальное влияние и на взгляды писателя Марины Шаповаловой (1961 г. р.), но совсем иначе. Она в детстве была фанатом Чили и левого президента Сальвадора Альенде, поэтому приход Пиночета приняла как трагедию. Разобраться в том, что к чему, до 1985 года было трудно, но затем появилась информация о «чикагских мальчиках» – экономистах-реформаторах пиночетовской эпохи. Одновременно созрело представление о том, что социализм как система работать не может, поскольку человеческую природу не переделать. Марина Викторовна (экономист по образованию) стала много читать и от «чикагских мальчиков» перешла к Чикагской экономической школе, Милтону Фридману и принятию либерального учения в целом [Шаповалова. Интервью].

Профессор-историк Борис Колоницкий (1955 г. р.) ощущал с раннего возраста серость советской системы и искал ей альтернативы. Когда учился в старших классах школы, прошел через так называемое коммунарское движение, был членом ленинградской «Фрунзенской коммуны» – яркого шестидесятнического проекта, сумевшего заинтересовать и многих представителей следующего поколения [Соловейчик 2017]. До сих пор Колоницкий вспоминает о творческом духе, царившем в ней, и о своеобразном чувстве принадлежности к духовной элите общества. В то время, по его оценке, левым