Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Перелом во взглядах произошел на историческом факультете Московского педагогического института под воздействием известного националиста профессора Аполлона Кузьмина. Сергеев двинулся вслед за ним (и за любимым Федором Достоевским, за его политическими воззрениями). В частности, при обсуждении взглядов славянофилов он решил, что, раз эта теория советской идеологией трактуется как реакционная, значит, на самом деле она правильная. Отсюда выходило, что в прошлом Россия шла по верному пути, но революция 1917 года все погубила. Этот подход, в свою очередь, привел даже к «историософскому антисемитизму», как сам Сергей Михайлович определил систему своих ранних воззрений. Главным виновником революции он счел либеральную и левую интеллигенцию, политическая стратегия которой определялась еврейским влиянием и масонскими конспиративными связями. Как признавал сам Сергеев, примерно в 19 лет он пришел к черносотенству. Поскольку в это время уже начиналась перестройка и стали возможны разные вольности, Сергей Михайлович стал заявлять о своих взглядах даже на семинарах по истории СССР.

«Историософский антисемитизм» не отрицал общения и дружбы с евреями. Общество «Память», отличавшееся отнюдь не «историософским антисемитизмом», Сергееву не понравилось. По большому счету его как историка интересовал поиск особого пути России, а не антисемитские действия. Сергеев стал все больше публиковаться, в частности, в газете «Литературная Россия», в журналах «Москва» и «Наш современник». Либералов, готовых согласиться с распадом страны, чреватым всеобщим хаосом, он считал даже опаснее коммунистов. К 1991 году откровенно встал на имперские позиции и поддержал ГКЧП. Гайдаровскую экономическую реформу не принял. Но к концу «лихих девяностых» обнаружил, что положение в стране налаживается, рынок работает и у тех людей, которые раньше бедствовали (у него самого, в частности), появляются доходы. Страна окрепла, недостатки, порожденные советской системой, остались в прошлом. Таким образом, объективное признание позитивных реалий содействовало дальнейшей эволюции взглядов. В итоге она растянулась на десятилетия и привела в начале 2000‑х к попытке соединить национализм и демократию, а в 2022 году к отказу от национализма. Книги, написанные Сергеевым в последние годы, отличаются, по оценке самого автора, либеральным подходом к истории. В частности, они характеризуются однозначным осуждением многовекового русского самовластия [Сергеев. Интервью].

Министр по антимонопольной политике Илья Южанов (1960 г. р.) рос в коммуналке, в небогатой семье. В детстве был обычным советским ребенком, даже огорчался, что в пионеры не сразу приняли. «Я рос не обгоняя общество». Именно так – четко и лаконично – он объяснил мне общую логику своего развития. Правда, сразу после окончания школы хотел ее обогнать, поехав из Ленинграда поступать в МГИМО. Но посмотрел, что за люди среди абитуриентов (внучка министра обороны, например), как одеты, на каких машинах приезжают, и вернулся в Питер, в Ленгосуниверситет. С тех пор жизнь представлял в виде эскалатора, везущего вверх: кандидатская, докторская, заведование кафедрой… В партии не состоял, комсомольскую работу не любил, но и самиздат не читал. Илья Артурович хорошо учился, знал французский, слушал французское радио, ко второму курсу хорошо понимал провалы советской экономической системы, но по-настоящему любил футбол и хоккей. Даже отличником стал из спортивного азарта: пятерку воспринимал как победу над противником [Южанов. Интервью; Южанов 2025: 47].

Экономист Евгений Гонтмахер (1953 г. р.) вырос во Львове в семье с сильными коммунистическими традициями. По материнской линии он имел польские корни и решил изучать язык. А знание языка на Западной Украине позволяло слушать польское радио и читать польские газеты. Там было меньше цензуры, чем в советской печати, что позволяло получать адекватную информацию о жизни на Западе. Коммунистические взгляды и симпатии к Западу долгое время сосуществовали, порождая представление о необходимости конвергенции, которое позднее ушло под воздействием Гайдара [Гонтмахер. Интервью].

Журналист Андрей Колесников* (1965 г. р.) рос в семье высокопоставленного сотрудника ЦК КПСС и дочери репрессированного в годы большого террора архитектора (Давида Трауба). Отец был честным коммунистом, верил в систему. Однако его честность и специфика маминой биографии определяли вольнодумную среду общения, что сильно влияло на мировоззрение сына. Среда иронично относилась к советскому строю. Отец хмурился, но терпел. Из-за таких противоречий у Андрея Владимировича возникло раздвоенное сознание, державшееся довольно долго, поскольку политика была для него вторична по сравнению с возможностью читать Мандельштама или Пастернака. Колесников эволюционировал вместе со страной и окончательно отошел от советских догм уже под воздействием Гайдара [Колесников. Интервью].

Экономист, руководитель лаборатории РАНХиГС Андрей Белых (1956 г. р.) рос в семье заведующего кафедрой научного коммунизма Ленгосуниверситета. Казалось бы, отцовское влияние «главного научного коммуниста» города трех революций должно было сделать Андрея Акатовича убежденным сторонником советской системы, однако идеологического давления на сына отец не оказывал, и тот постепенно прошел во взглядах от мировоззрения «Ленин хороший, Сталин плохой» до понимания неэффективности советской хозяйственной системы, которое в полной мере сложилось уже в перестроечные годы [Белых. Интервью].

Олег Хархордин (1964 г. р.) – ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге в 2009–2017 годах – отмечал, что его трансформация сознания определялась скорее не наукой, а стилем жизни. Олег учился в английской школе, куда временами привозили для общения иностранных школьников и студентов. Они были хорошо одеты, хорошо пахли, дарили пластинки, которых у нас не имелось, и вели себя раскованно, не спрашивая, что можно делать, а что нет. Это привлекало и заставляло думать, хотя в школьные годы Хархордин все же верил советской пропаганде. Шоковая ситуация случилась в 1983 году. Знакомая итальянка, узнав от него, что переписка между свободным миром и страной за железным занавесом может пресекаться, вдруг спросила: «Как можно жить в подобном мире?» Хархордин говорил мне, что осознал тогда, насколько мир наш и впрямь не такой, каким должен быть. Есть честная жизнь, существующая в контркультуре, и есть официоз с двойными стандартами. Студентом Олег Валерьевич подрабатывал в баре: крутил диски, делал бутерброды. Платили ему неформально. Заработки могли соответствовать окладу профессоров экономического факультета. Реалии бара полностью расходились со всем, чему эти профессора учили Хархордина [Хархордин. Интервью].

У Дмитрия Панкина (1957 г. р.) – руководителя Федеральной службы по финансовым рынкам – осмысление капитализма, наоборот, пришло через научную теорию. Сначала все было как у Хархордина: во французской школе Панкин мог общаться с делегациями из‑за рубежа и постепенно понял, что такое капитализм на самом деле. Но перелом во взглядах произошел за годы учебы на экономическом факультете Ленгосуниверситета. Противоречия, обнаруженные в трудах Маркса, заставили Дмитрия Владимировича приняться за проработку томиков «буржуазных классиков». И тогда стало ясно, что марксизм – это схоластика. Тем не менее окончательный выбор в пользу капитализма Панкин сделал лишь в перестроечные годы, когда стало ясно, что социализм с человеческим лицом не работает [Панкин, Интервью].

Ленинградский журналист Андрей Радин (1966 г. р.) вырос на Колыме, куда поехал его отец, чтобы подзаработать. Денег в семье было много, а альтернативной информации – мало. В итоге Андрей долго оставался лоялен системе. Когда умер Брежнев, он даже плакал, беспокоясь, что ж будет со страной без вождя. Перелом произошел в армии. Радин служил радистом и ночами слушал зарубежные голоса: было время, чтобы получить новую информацию [Радин. Интервью].

Журналист и историк Даниил Коцюбинский (1965 г. р.) в юности под влиянием мамы, чей отец, философ-марксист, был репрессирован по «бухаринскому делу», пришел к характерному для шестидесятников взгляду «Ленин хороший, Сталин плохой». В семейных спорах между мамой и папой, регулярно слушавшим зарубежное радио и придерживавшимся антисоветских взглядов, Даниил Александрович стоял сначала на маминой стороне. Но во время срочной службы в армии [подробнее см.: Травин 2024: 371–382] сам стал в полной мере антисоветчиком, поскольку увидел наиболее отвратительные черты системы [Коцюбинский. Интервью].

Директор Института права имени принца Петра Ольденбургского