Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

революции жила хорошо, имела прислугу (няню, садовника, истопника). Другая семейная линия была крестьянской, но зажиточной: дед имел маслобойню. В сталинскую эпоху по родственникам прокатились репрессии, уровень жизни выживших резко снизился, поэтому любви к советской системе в семье не было. «Я был зачат на радостях после смерти Сталина», – иронично комментирует он дату своего рождения (09.12.1953). Армейские впечатления укрепили критический настрой: стало ясно, сколь лживы пропагандистские штампы о национальной гармонии. В университете Беляев пытался создать что-то вроде антисоветской организации, но далеко это дело не зашло: возобладал семидесятнический прагматизм. Он окончил вуз, преподавал политэкономию, вступил в КПСС, был парторгом кафедры в перестройку, но при этом понимал, что социализм противоречит человеческой природе. В нашей беседе Александр Николаевич вспомнил любопытный эпизод. Он был в близких отношениях с дочерью секретаря обкома КПСС, и тот как-то раз приехал к нему на дачу. Посмотрел и сказал: «Хорошо вам, земля своя. Я-то „грядку“ мигом потеряю, если переведут на другую работу» [Беляев. Интервью].

Ленинградский профессор-востоковед Николай Добронравин (1961 г. р.) рассказывал, что семья его матери после Второй мировой войны жила некоторое время в Австрии. Сохранились воспоминания об этой жизни, о том, например, что такое настоящее австрийское кафе. Вернувшись в СССР, семья несколько лет существовала, продавая привезенную из‑за границы одежду. Это возвращение было для всех шоком. Поэтому у Николая Александровича с раннего детства не имелось никаких сомнений относительно того, что жизнь на Западе складывается лучше, чем у нас. Об этом постоянно говорили в семье, и, естественно, не велось споров о социализме с человеческим лицом и тому подобных «странных» вещах [Добронравин. Интервью].

А вот история ленинградского профессора-экономиста Андрея Заостровцева (1956 г. р.): «Бабушка воспитывала меня своими рассказами о жизни до революции. Ее дед владел отелем на центральной площади города Луги. Сейчас прямо на месте той гостиницы расположена местная администрация. Моя нелюбовь к коммунизму сложилась под влиянием бабушки. Летом мы всегда жили в Луге, в доме, который удалось чудом сохранить после конфискации семейного имения в Царском селе. На нашем участке было две постройки. Но до революции семье принадлежали и два соседних участка. Бабушка, рассказав о масштабах прежних владений, с детства посеяла во мне чувство человека, обворованного злодеями. В итоге я всегда, смотря советские фильмы о Гражданской войне, „болел“ не за красных, а за белых. Я, наверное, был единственным зрителем, радовавшимся, когда Чапаева в известном фильме потопили в Урал-реке» [Заостровцев. Интервью].

Для некоторых много значили учителя. Вот как сформировались взгляды президента Грузии Михаила Саакашвили (1967 г. р.): «У меня были хорошие учителя. К примеру, учительница французского Мари Чавчавадзе воспитывалась при дворе Николая II. Долго жила после революции во Франции. <…> Она была жутким ненавистником советского государственного строя. И очень четко формировала во мне инстинкт свободы. Так же как мой учитель английского Гела Чарквиани, который был в свое время образцом сторонника либерализма» [Буракова 2011: 29].

Первый вице-премьер правительства РФ (1997–1998) Борис Немцов (1959–2015) называл себя латентным антисоветчиком, а не системным. Скептическое отношение к советской власти у него появилось рано. На Бориса Ефимовича сильно повлиял в этом плане дядя – мамин брат, да и сама мать учила сына, что если есть выбор между карьерой и принципиальностью, то надо выбирать принципиальность. Отец, правда, говорил обратное: «Твоя мать не знает, когда надо вовремя поднять руку». Поэтому папа оказался успешным по советским меркам человеком, а мама – не очень. Сам Немцов спокойно и иронично относился к пребыванию в комсомоле, писал всякие требуемые системой тексты, но активности никогда не проявлял. Действовал по принципу: «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил – „Нет!“» В детстве он верил стандартной телевизионной пропаганде типа «Ясное небо над Манхэттеном, но невесело жить простым американцам», однако под воздействием дяди стал значительно адекватнее смотреть на вещи. Выбор жизненного пути во многом так же определялся советом дяди, согласно которому надо заниматься тем, что не зависит от неблагоприятных условий, существующих в твоей стране. Поэтому Немцов выбрал физику, а не социальные или гуманитарные дисциплины, которые в СССР не могли нормально развиваться. Физикам со времен Лаврентия Берии позволялось больше, чем другим людям. В итоге научная карьера Немцова была сравнительно успешной, притом что обычно не приходилось «поднимать руку» в тех случаях, когда делать этого не хотелось. Борис Ефимович уже в молодые годы зарабатывал как профессор, поскольку работал на советский ВПК, стремившийся противостоять американской программе «звездных войн» [Немцов. Интервью].

В ряде случаев на семидесятника воздействовали не «глубокие корни», а события недавнего прошлого. Например, свободолюбивые или откровенно диссидентские взгляды родителей, сформировавшиеся в эпоху оттепели. Ленинградский журналист Владимир Грязневич (1953 г. р.) вырос в интеллигентной семье гуманитариев: отец – знаменитый арабист в Институте востоковедения, мать – профессор китайской филологии. О порочности советской системы, противоречащей здравому смыслу, они не побоялись рассказать сыну в 1968 году. К искренности, по-видимому, располагал весь образ жизни семьи, где постоянно присутствовал самиздат. В 1970 году у них на квартире даже пел сам Александр Галич. Шестидесятники, по мнению Владимира Петровича, считали, что даже молчать в такой социальной системе аморально. И им самим эта проблема воспринималась чрезвычайно болезненно [Грязневич. Интервью].

Подобным же образом семья воздействовала и на формирование Андрея Илларионова* (1961 г. р.). Влияние семьи Андрей Николаевич ставил на первое место. Она формировала важное для либерала чувство собственного достоинства. Родители обсуждали все важные вопросы в присутствии детей, давали понять, что такое хорошо и что такое плохо (например, отец с отвращением относился к игре в солдатики, как и ко всему, что связано с войной). К 14 годам Илларионов уже имел представление о сталинизме. В 17 лет понимал преимущества капитализма. А за время недолгой работы в райкоме комсомола получил еще и эмоциональный шок, отвративший от советской системы. Активисты порой выезжали «на природу», чтобы расслабиться, и Андрею довелось поглядеть, как это происходит. Зрелище было столь мерзким, что Илларионов решил больше не иметь дел с комсомольским активом. Хотя родители говорили ему о важности компромиссов, он видел, что сами они бескомпромиссны в принципиально важных делах [Илларионов. Интервью].

Похожий шок от наблюдений за активистами получил Дмитрий Васильев (1962 г. р.). В советское время Дмитрий работал лектором ЛДМ и хорошо знал комсомольский актив, поэтому больше склонялся к научно-практической работе. Экономическими исследованиями занимался еще студентом. Видел приписки, липовые отчеты. Получал реальные знания о провалах советской экономики и от отца – экономиста, изучавшего систему бытового обслуживания. А от деда получал знания о сталинских репрессиях. Быстро понял, что в политэкономии социализма нет логики. Какое-то время Васильев хотел написать настоящую теорию социализма, но больше все же заинтересовался практикой. Таким образом, иллюзий в отношении советской системы Дмитрий Валерьевич не имел [Васильев. Интервью].

У писателя Дениса Драгунского (1950 г. р.) рано сформировалось представление о советском неравенстве. В целом подобные представления для семидесятников были нехарактерны, поскольку система отделяла высокопоставленных номенклатурных работников от обычных граждан. Мы не могли наблюдать, как они получают продукты в спецраспределителях, как живут на госдачах, как обставляют мебелью свои квартиры. Да, и где находились эти квартиры, мы не знали. Но семья писателя Виктора Драгунского – отца Дениса – жила в коммуналке, расположенной в подвале элитного московского дома на улице Грановского. Историю страны можно изучать по мемориальным доскам, посвященным тем, кто там жил. Во дворе Денис играл с детьми тех, кто управлял Советской страной и Красной армией. Мог принести ножи от точильщика тете Кате Фурцевой. Слушал рассказы о тайнах элитных семей,