Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

знает лишь узкий круг, – Борис Львин. По сути дела, он его и создал вместе со своим другом Андреем Прокофьевым. Андрея давно уже нет, и трудно о нем что-то сказать, кроме того, что он попытался рано и не очень успешно уйти в бизнес. А Боря заслуживает длинного рассказа, который мне, увы, не по силам, поскольку я в те годы глядел на него снизу вверх, и это, наверное, мешало сблизиться. Уже в самом начале реформ Львин уехал в Америку, но не в эмиграцию, а для работы; сначала в МВФ, а затем во Всемирном банке. С тех пор мы виделись редко, но во времена «Синтеза» я научился у Львина большему, чем у всех профессоров, учивших меня в университете. Борис обладал оригинальным мышлением. Поражали тогда даже не столько ответы на важные вопросы, сколько сама их постановка. Львин, например, предсказал распад СССР еще в конце 1980‑х годов. А я в те годы представить себе не мог, что такое возможно. Борис понимал ход истории, тогда как остальная масса людей (включая меня) в лучшем случае могла выучить основные ее вехи. Борис хорошо знал Польшу и самостоятельно изучал польский язык. Сегодня кажется, что Польша для нас неважна, но тогда именно поляки прокладывали путь к реформам, и то, что мог рассказать нам Львин, мало кто мог знать во всей России даже среди специалистов. Еще студентом я слушал профессора, считавшегося таким специалистом, и думал, будто европейские соцстраны – это скучища. А Львин открыл для меня этот мир по-настоящему. В 1990‑х годах я много читал о Центральной и Восточной Европе и много писал о ней сам. Но смог это сделать потому, что в 1980‑х был «студентом» у Львина, хотя, конечно, не только у него.

О Чехословакии времен Пражской весны рассказал в «Синтезе» Николай Преображенский. Он был чуть ли не единственным историком в большом кругу экономистов клуба. И историком блестящим. Слабое здоровье не позволяло Коле писать книги, но моими книгами я ему во многом обязан. И конечно – Дмитриеву, рассказывавшему нам о Венгрии. Он профессионально изучал венгерские англоязычные журналы об экономических реформах, которые к тому времени шли при режиме Яноша Кадара почти 20 лет. Дмитриев прекрасно в них разбирался и был феноменально работоспособен. В 1990‑х годах я трудился с ним над двумя книгами (о банках и о пенсионной реформе), поскольку Миша хотел втянуть меня в свою реформаторскую команду. Но я его доверия не оправдал и ушел в мир иных проблем – скорее историко-социологических, чем экономических.

К числу основных спикеров «Синтеза» надо, конечно, добавить Илларионова*. Он занимался тогда интересными количественными сравнениями экономик разных стран мира и показал нам реальное место СССР с его малоэффективной системой. Я мог тогда лишь поражаться тому, насколько иным стал привычный (по школьным учебникам) мир в интерпретации Андрея. Но когда мы вошли в 1990‑х годах в рынок и нежизнеспособный сектор народного хозяйства рухнул, реальная картина отразила именно то, что демонстрировал в 1980‑х анализ Илларионова.

Молодые люди, собравшиеся в «Синтезе», были очень разными по характеру и по специфике своих интересов. Жизненные пути их потом разошлись. Некоторые рассорились. Еще в 1990‑х возник острый конфликт Илларионова с Дмитриевым. Но за те пару лет, когда «Синтез» эффективно работал, в ЛДМ создалась удивительная атмосфера интеллектуального поиска. Наверное, можно сказать, что все мы говорили на одном языке – на языке, очищенном от идеологических штампов, – и получали удовольствие от самого факта такого общения. Даже те, кто говорил мало, научился этот язык понимать. Я, кажется, не пропустил ни одного рабочего вечера «Синтеза». Меня тянуло туда больше, чем на любой «вечер отдыха». Сама обстановка отведенной нам комнаты была иной, чем обстановка университетской аудитории. Мягкие кресла, стоящие в круг. Демонстративное равенство участников, хотя по уровню своей подготовки мы, конечно же, были не равны. И что еще важнее – интеллектуальное новаторство, отличавшее «Синтез» от вузов, дополнялось аполитичностью. В знаменитом перестроечном клубе «Перестройка» мне было неинтересно: зашел разок, посмотрел на собравшихся там демократов и больше не появлялся. А в «Синтезе» примитивная политизация, которая могла спровоцировать визит госбезопасности, сразу пресекалась. Визитеру, который пытался превратить интеллектуальный клуб в политический отряд борцов за светлое будущее, Прокофьев неполиткорректно указывал на дверь. При этом Львин зазывал к нам всех желающих, вывешивая объявления в «Публичке». Но закреплялся в «Синтезе» лишь небольшой круг людей, тянувшихся к неочевидным интеллектуальным поворотам. Это был наш собственный мир. Узкий и необычный. Но именно тот, что нужен был молодым гуманитариям в то бурное время перемен*.

Политика, правда, пришла в «Синтез», но позже: весной 1990 года, когда атмосфера в стране так переменилась, что клуб выдохся. Точнее, из разных источников стало поступать много новой информации, и привычные формы работы перестали удовлетворять ведущих спикеров. Я бы, конечно, сохранял клуб и дольше. Но это, увы, оказалось невозможно. Новые формы общения были связаны с выборами народных депутатов России. Дмитриев, Илларионов*, Львин, Маневич и Михаил Киселев (еще один член «Синтеза») создали группу независимых экономистов, попытавшись прорваться в новый парламент по пяти ленинградским одномандатным округам. Победить удалось лишь Дмитриеву и Киселеву. Маневич достойно проиграл Никите Алексеевичу Толстому, сыну известного писателя. В ту эпоху (уже никогда не повторившуюся), когда интеллигенция обладала уникальным авторитетом, знаменитый физик с фамилией Толстой был «обречен» на победу. Похожим образом проиграл и Илларионов, которому я помогал вести агитацию на Васильевском острове. Интеллигенция была тогда покорена харизмой Марины Салье, и Андрей в своем округе занял лишь третье место, пропустив вперед еще и коммуниста. Зато Илларионов надолго стал самым популярным мыслителем, вышедшим из нашей среды. И я очень его любил. Но, кажется, без взаимности.

Что внутри у Ильича?

Андрей Илларионов рассказывал мне такой случай из своей школьной жизни. Дети расшалились на перемене. Кидались друг в друга портфелями. Один – угодил вдруг в стоявший неподалеку бюст Ленина. Ильич пошатнулся и рухнул. Раскололся на мелкие части. Мальчишки замолкли в ужасе от совершенного ими святотатства. Несколько страшных мгновений стояла полная тишина, но затем вдруг раздался голос: «А внутри-то пусто…» [Илларионов. Интервью]

Рано или поздно подраставшие семидесятники обнаруживали, что советская система внутри абсолютно пуста. Она представляла собой среду, в которой можно было худо-бедно существовать при общем понимании смысла. Смысл этот, как бюст Ильича, казался до поры до времени цельным. Но вдруг по нему начали пробегать трещины. Смысл исчезал, и обнаруживалось вдруг, что внутри системы нет ничего.

Что же это были за трещины? Как и почему рушился «бюст вождя»? Если среда существования для всех советских людей, в общем-то, была единой, то трещины у каждого оказались разными. До проведения серии интервью с семидесятниками я даже не представлял себе, насколько сильно варьировались у представителей моего поколения личные обстоятельства, раскрывавшие им глаза на суть нараставших в системе проблем. Кто-то был равнодушен к нехватке товаров, но не мог пережить откровенной пропагандистской лжи. Кто-то был индифферентен к современности, но не мог простить системе ее людоедского прошлого. Кто-то готов был адаптироваться к двоемыслию, но не ко все более очевидному отставанию СССР от Запада. А кто-то вообще не принимал советскую систему как таковую, поскольку рос уже без всяких иллюзий. С этой последней категории семидесятников я и начну обзор «трещин».

Для некоторой части моих собеседников все однозначно определялось историей семьи. У них не было никаких сомнений в преимуществах Запада.

Председатель Петербургского городского совета (1991–1993) Александр Беляев (1953 г. р.) с детства от бабушки знал, что семья до