Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Успешный провинциал был весьма адаптивен. Он стремился брать для подражания успешные образцы. Без культивирования этой способности он, скорее всего, так и остался бы в провинции. Оказавшись в крупном городе, в иной социальной среде, провинциал мог за считаные месяцы усвоить новые правила игры и стать иным человеком с иными взглядами. Формально это сближало его вроде бы с циником. Но циник имел различные взгляды одновременно (одни для «кухни», другие для соблюдения идеологических ритуалов), тогда как провинциал – последовательно.

Ведомый. Данный тип является наиболее распространенным, но при этом наименее интересным для понимания специфики поколения. К нему относились люди, отличавшиеся слабым интересом к общественным проблемам. Они были погружены в семейные дела либо являлись болельщиками, идентифицирующими себя с любимой командой. Некоторые все свободное время посвящали развлечениям. Данный тип семидесятника в наименьшей степени отличался поколенческими чертами. Он был как бы вневременным. Мать семейства, целиком поглощенная своими детьми, могла напоминать матрону эпохи Возрождения. А спортивный фанат мог так же не видеть ничего вне сферы своих интересов, как этого не видел, скажем, заядлый картежник эпохи Пушкина. Однако нам все-таки надо принять во внимание данный тип семидесятника, поскольку при перемене внешних условий ведомый мог быстро войти в общественную жизнь. Но сделать это не столько под воздействием факторов, влияющих на поколение, сколько под воздействием той узкой среды, в которой человек оказался. Например, до перестройки ведомый запросто мог разделять официально господствовавшие взгляды о преимуществах социализма и минусах капитализма просто потому, что этот абстрактный вопрос был для него «делом десятым». Но если при перемене социальных условий близкий круг друзей и коллег вводил его в бизнес, ведомый моментально становился сторонником рыночного хозяйства, поскольку именно это хозяйство его кормило и поило. Легкость, с которой многие ведомые трансформировались при перемене условий, можно считать в известной степени поколенческой чертой, поскольку именно для семидесятников были характерны прагматизм и стремление к адаптации.

Шесть обрисованных выше разновидностей семидесятников являются скорее идеальными типами по терминологии Макса Вебера, чем реальными [Вебер 1990: 389–414]. На практике, конечно, не столь уж часто встречался абсолютный активист или стопроцентный циник. Черты разных типов смешивались. Активисту, даже сильно погруженному в работу, необходим порой отдых. На отдыхе он мог, расслабившись, стать эскапистом, пустив побоку осточертевший идеологический ритуал и отдав дань популярной в 1970‑х годах фантастике. Иной семидесятник мог в юности быть не законченным циником, а, скорее, человеком политизированным, пытающимся идентифицироваться с системой. И лишь обнаружив в ней полностью неприемлемые для него черты, уйти в алкоголь, кухонные разговоры и анекдоты про Брежнева. Успешный провинциал мог быстро преодолеть барьер, отделявший его от столичной жизни, адаптироваться к правилам номенклатурной игры и войти в ряды активистов, нацеленных на достижение самых высоких результатов. А эскаписта не всегда было легко отличить от ведомого, поскольку, мысленно уходя в иные миры, он фактически надолго отказывался от всякой активности и мог «проснуться» для серьезной деятельности лишь при качественной перемене социальных условий.

То, как легко смешивались типы семидесятников, особенно ярко демонстрирует их поколенческую общность. При всех личностных различиях эти люди формировались в единой среде, сталкивались с одинаковыми проблемами и вынуждены были так или иначе реагировать на вызов определенной эпохи.

Герой мутного времени

Я не готов четко идентифицировать собеседников, давших мне интервью для данной книги, как представителей одной из описанных выше групп семидесятников не только из‑за отсутствия «чистых типов». Человек вообще слишком сложен для того, чтобы его можно было разместить в «конкретной клетке моей периодической системы» после двух- или трехчасовой беседы о формировании его личности. И даже то, что некоторые из проинтервьюированных семидесятников знакомы мне долгие годы, не позволяет самонадеянно выносить вердикт. Поколенческие черты перемешаны в той или иной пропорции у большинства моих собеседников. А от ответа на вопрос, каковы эти пропорции, я уклонюсь, боясь допустить ошибку.

Впрочем, совсем уклониться от него невозможно. Без целостного портрета героя мутного времени картина окажется смазанной. Придется рискнуть. И поскольку для эксперимента по воссозданию героя мне требуется «подопытный кролик», этим зверьком могу оказаться только я сам. В конце концов, данный персонаж автор книги так или иначе изучает уже более 60 лет, и это достаточный срок для того, чтобы взяться за идентификацию.

Я вступал в сознательную, взрослую жизнь как ярко выраженный эскапист. Природа не заложила в меня ни достаточной жизненной силы, чтобы породить активиста, ни достаточной житейской злости, чтобы породить циника. Каждый, кто знает меня, легко согласится с этом выводом, но многие читатели, знакомые с моими текстами, могут удивиться тому, что я не отношу себя к числу политизированных семидесятников.

Политика меня абсолютно не интересовала, поскольку в СССР не существовало той политики, которую можно было бы изучать по выписывавшейся моим отцом газете «Правда». А для изучения столь любимой советологами борьбы номенклатурной элиты за близость к телу Брежнева я не имел ни информации, ни остроты ума.

Как прагматику-семидесятнику мне, конечно, трудно было поверить в «твердых борцов-ленинцев» из брежневского Политбюро, в цели «миролюбивой советской внешней политики» и в коммунизм со всеми его обещанными благами. Причем вряд ли можно сказать, что я отказался верить в эти советские «штампы» по зрелом размышлении. Размышлений, в общем-то, никаких не было. Официальная политика не привлекала меня в силу своей очевидной абсурдности и маразматичности, а также по причине отсутствия у подрастающего семидесятника тех великих идей, которые еще имелись у старших поколений. Будь у меня в детстве хороший наставник из числа шестидесятников, я, может, и стал бы семидесятником политизированным, но из‑за отсутствия приличных учителей (как в школе, так и дома) никакого рудиментарного шестидесятничества во мне не оказалось.

Впервые мне удалось ощутить накал идейных страстей и привлекательность политической интриги при чтении драматической трилогии Ромена Роллана о Французской революции. Я проглотил ее в 16 лет, и этот писатель на некоторое время стал для меня самым любимым, хотя больше ничего столь же привлекательного я в его творчестве не обнаружил. В моей примитивной советской школе революции воспевали, устраняя из рассказа о них всякую сложность. Реальная история русской революции была для меня, как и для миллионов детей, совершенно недоступна. Но Роллан с его историей революции французской не только не запрещался, но всячески внедрялся в сознание советского читателя. Я стал читать именно то, что рекомендовалось учителями, и мое сознание совершенно перевернулось. Книга погрузила меня в мир революции, которая активно пожирала своих детей. Драмы готовили читателя к будущему восприятию отечественной истории, то есть к тому, что революционеры могут резать друг друга почем зря. В 16 лет я болезненно воспринимал неожиданную гибель на гильотине любимого героя, зато в перестройку уже спокойно обдумывал все то, что узнал про наших «дантонов» с «робеспьерами». Но главное: из драм Роллана я уже в детстве извлек понимание сложности политических процессов, понимание того, что реальные отношения между героями на самом деле совсем не такие, как выглядят. Французская революция переставала быть как борьбой классов, так и важнейшим этапом на пути перехода от феодализма к капитализму. Она выглядела борьбой всех со всеми непонятно за что. Если бы я что-то слышал тогда про Томаса Гоббса с его «Левиафаном», то счел бы «Драмы революции» хорошей иллюстрацией к философскому трактату.

Конечно, ни в философском плане, ни в политологическом я тогда по-настоящему знаниями не обогатился. Но в голове кое-что засело. Я осознал, что хорошие люди