Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

о подвигах, о славе или об обезображенных трупах, отрезанных ногах и вываливающихся из живота кишках? Про то, что во время войны видел дядя Гриша, я узнал лишь много лет спустя, прочтя абзац из фронтовых дневников Юрия Нагибина, увидевшего сгоревших в танке разведчиков: «У одного вместо лица страшная кровавая каша, торчат окровавленные мослы, у второго сорван череп и вырван весь мозг, и кожа с темени завернулась, как пергамент, на лоб, третий лежал кверху задницей. Штаны сгорели. Задница голая, вощеная и завиток кала. Распухшая мошонка» [Нагибин 2005: 43]. В этом месте формировался еще один разрыв поколений. Навязываемый школой ура-патриотизм вызвал отторжение у детей 1970‑х годов, поскольку шел с того самого верха, где сидела геронтократия – жалкая, немощная, но вся в орденах и медалях. А настоящий, серьезный разговор о том, что пережили отцы и деды, был, увы, невозможен. Война в головах семидесятников превращалась, таким образом, в войнушку. Трагедия народа – в бряцание литаврами. «Маленькая победоносная войнушка», в которой, сидя на диване, не приходится участвовать самому, манила некоторых семидесятников, не прошедших настоящую войну и не пытавшихся понять ее. Обратной стороной бряцания литаврами стала удивительная легкость игр в войну и в солдатики, которым предавались мальчишки-семидесятники по всей стране. Врагов косили сотнями, не увязывая при этом реальную смерть человека и вымышленную. Мой мир и мир дяди Гриши здесь расходились радикально при всей нашей родственной и духовной близости. То, что для меня было игрой, для него представляло страшную человеческую трагедию, сломавшую жизнь миллионов.

Впрочем, и в данном смысле разрыв поколений частично компенсировался культурой… В комнате деда и бабки у двери, ведущей к дяде Грише, стояло пианино. Зачем? Никто у нас не был причастен к музыке. Пожалуй, я был единственным, кто к инструменту прикасался, причем делал это в извращенной форме, простительной, надеюсь, мальчишке шести-семи лет. Я брал песенник, который оказался в квартире столь же непонятным образом, как само пианино, напевал тексты при полном отсутствии слуха, и сопровождал их сумасшедшим аккомпанементом, беспорядочно стуча по клавишам несчастного инструмента.

Не знаю, как выносили подобную пытку мои старики. Впрочем, возможно, эта оргия для них была предпочтительнее футбольного матча «Зенит» – «Адмиралтеец», который я в одиночку разыгрывал в другой части комнаты – меж письменным столом и старым книжным шкафом красного дерева. Безумно мечущиеся по комнате звуки все ж лучше безумно мечущегося в малом пространстве мяча. Главным героем всей этой истории оказался в конечном счете песенник. Именно он в моей памяти остался символом четвертого культурного пласта. В маленькой книжке были собраны песни минувшей войны. Они же тогда постоянно звучали по радио. И в итоге мое «творчество», легшее на музыкальный фон эпохи, сохранило в памяти культуру Великой Отечественной. Я и по сей день люблю слушать «Темную ночь», «Землянку», «Случайный вальс», «В лесу прифронтовом»…

А дальше шла собственно песенная культура эпохи моего детства. В ней было, конечно, немало музыкально-поэтического хлама, но были и настоящие шедевры. Сегодня, просматривая старые кадры с записями советской эстрады, я с трудом осознаю, почему не видел, как красива была Мария Пахоменко, не понимал, как загадочна была Эдита Пьеха, не чувствовал, как артистичен был Эдуард Хиль, не слышал, как прекрасен был Муслим Магомаев, и не разобрал, сколь мелодичны были песни 1960–1970‑х. Возможно, с годами человеку открывается то, что недоступно восприятию в детстве. Но главным, наверное, является все же другое. «Конфетки» советской культуры оказались завернуты в серый фантик. Чтобы распознать вкус, нужно было прорваться сквозь оболочку. Нужно было вглядеться в глаза артиста и уловить его скупые жесты. Нужно было домыслить ту широту и раскрепощенность, которые крылись в мелодии, поскольку сам певец играл свою песню лишь мимикой лица и легким движением руки. Наверное, с этим и был связан феноменальный успех Аллы Пугачевой. В отличие от других она сделала фантик для своей конфетки. Сумела потрясающе точно сыграть песню в стиле, совершенно не соответствовавшем духу советской культуры. Она стала яркой, а не серой, тогда как другие артисты – даже самые красивые – волей-неволей стремились вписаться в общий непривлекательный фон эпохи.

Фальшивая революционная тематика, за которой семидесятникам трудно было уловить отзвук великих трагедий нашей страны… Зачитывание нудных писем трудящихся на телеконцертах… Ложный пафос культурного мероприятия, подавляющий ту легкость, которой ждал от праздничных развлечений советский человек… Все это смешивалось, накладывалось друг на друга, и в результате общественно-политическая оболочка культуры «шла войной» на ее глубокое духовное ядро. Неудивительно, что подрастающему семидесятнику трудно было разобраться в сути этой схватки. Какое-то время я презирал музыкальную память детства. Или, точнее, стеснялся ее. Рок был культом, классика признавалась, попса неотвязно крутилась в ушах, а звуки войны и голос советской эстрады были не comme il faut. И лишь перевалив за экватор своей жизни, я стал понимать, что «Огонек», «Синенький скромный платочек», «На безымянной высоте», «Город детства», «Ноктюрн», «Надежда», «Как провожают пароходы», «Беловежская Пуща» и многое другое сидят во мне так же, как Царскосельская дева, Петербург Достоевского и шахматы бедного Лужина. Лишь недавно я стал понимать, что слушать те песни мне столь же важно, как гулять по каналам и перечитывать классику. Лишь недавно я стал понимать, что культура и из семидесятника способна сделать человека. Хотя не всегда, не везде и не из каждого.

Четвертый кинозал. Делать дело и иметь деньги

Виктор Цой в одном из интервью заметил про фильмы, где был запечатлен: «„Рок“ – он какой-то немножко сентиментальный, слюнявый… „Асса“ тоже сделана человеком не нашего поколения. „Игла“ мне нравится больше… Наглый фильм» [Житинский 2009: 458].

Про «Ассу» сказано деликатно, но суть отмечена верно. Семидесятники не реализовали мечту, нарисованную Соловьевым под музыку Цоя. Мечта так и осталась мечтой шестидесятников. Жизнь же пошла совсем иным путем, обрисованным, правда, совсем не в «наглой» «Игле» (1988). У этого фильма есть два достоинства. Во-первых, он снят режиссером-семидесятником (Рашид Нугманов, 1954 г. р.). Во-вторых, он затрагивает актуальную для позднего СССР проблему наркотиков. Но в целом романтическая «Игла» представляла шаг назад даже в сравнении с романтической «Ассой». Это, по сути дела, был американский фильм на советском материале, слепок со стандартной продукции Голливуда. Обаятельный, молчаливый герой-одиночка, одетый во впечатляющие черные цвета и владеющий приемами восточных единоборств (что особо подходит Цою с его колоритной восточной внешностью), спасает слабых и борется со злом. Подобным способом можно было поговорить о наркомании, которая, как и кино по-голливудски, тоже представляла собой явление, характерное в первую очередь для Америки. Но о специфических проблемах Советского Союза и поколения семидесятников на языке «Иглы» трудно было что-то сказать.

Интереснее в этом смысле взглянуть на другой культовый фильм эпохи – «Маленькую Веру» (1988) Василия Пичула (1961–2015), снятый по сценарию Марии Хмелик (1961 г. р.). Оба автора – из поколения семидесятников. Любопытно, что этот прорывной фильм, о котором в конце 1980‑х говорили все, сегодня практически забыт, в отличие от «Ассы» и даже «Иглы». Спрос на красивую мечту в обрамлении культовой музыки сохраняется, даже полностью оторвавшись от эпохи и перестав быть портретом поколения. Кому теперь важно, что в жизни не было таких, как Бананан и Алика? Кому теперь важно, что герой «Иглы» – фигура целиком киношная? Ведь зритель хочет идентифицироваться с героем. Хочет жить сказкой, мечтой, иллюзией. А в «Маленькой Вере» нет образа, который хочется примерить на себя. Сплошная «чернуха». Но «чернуха» обычно бывает интересна лишь тогда, когда общество прозревает, узнавая себя на неподцензурном экране.

Действие «Маленькой Веры» развивается в южном приморском городке, но