Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

произносить слова в пользу добра) даже при плохих институтах позднего СССР. Опять же в силу того, что были пленниками идеи. Они фиксировали свою позицию в пользу добра даже тогда, когда на деле ничего не могли изменить. Семидесятник же энергично движется вслед за институтами, демонстрируя непревзойденный конформизм. В последние годы мы могли наблюдать столь интенсивное движение подобного рода, что возникал то ли в шутку, то ли всерьез, вопрос: а не двойники ли сменили вдруг множество хорошо знакомых нам людей? Неясно было, как можно столь быстро и столь радикально изменить убеждения. Однако на самом деле менялись скорее не убеждения, а риторика и комплекс используемых в ней аргументов. Убеждений как таковых не было, поскольку они свойственны человеку лишь при сильной идеологизированности. Взгляды и мнения, конечно, были. Иногда даже очень продуманные и взвешенные. Но их семидесятник легко «засовывал в карман» до лучших времен, опасаясь вести себя не практично и не разумно.

В обществе со стабильными демократическими институтами подобная особенность человека не создает больших проблем. Более того, сам человек может даже не представлять себе степени своего конформизма, поскольку на протяжении всей жизни ему не придется пройти через испытания, вынуждающие подстраиваться под требования политического режима. Но в обществе с институтами нестабильными склонность к конформизму и «утечка духовности» при определенных обстоятельствах бросаются в глаза. Трудно сказать, способна ли была бы духовность при отсутствии «утечки» поддержать добро в его борьбе со злом. Скорее всего, на практике она привела бы лишь к одиночным безуспешным атакам на ветряные мельницы. Однако массовая и откровенная демонстрация конформизма большей частью семидесятников в последнее время создает, пожалуй, преувеличенное представление о порочности российского общества, которое все же не столь плохо, как доминирующие в нем институты.

Не жжет позор за мелочное прошлое

Как-то раз московских студентов 1970‑х годов вывели на улицы демонстрировать дружбу приехавшему в СССР президенту Сирии Хафезу Асаду. Но с демонстрацией ничего не вышло, поскольку семидесятники прагматично попрятались от снега в подъездах и в метро. «Асад им до лампочки», – констатировал Черняев [Черняев 2008: 94]. Революционный интернационализм недавнего прошлого канул в Лету, уступив место заботам текущего дня.

Прагматизм семидесятников хорошо описала актриса Елена Проклова (1953 г. р.). «Я человек земной, – отметила она в мемуарах. – Не в смысле приземленности, а – как бы точно сказать? – трезвый, что ли, мне необходим резон. Я понимаю так распределение своих сил: в первую очередь я должна сделать все для своих близких и себя <…> Дальше есть несколько друзей <…> Остальное – по-разному: как и насколько хватает сил, желания. Иногда это бывают товарищи, работа, иногда совсем посторонние люди, благотворительность <…> Если хватает сил на большее, то это гиганты, люди избранные какие-то» [Проклова 2008: 10].

Слова простые. Наверняка во всех поколениях люди действовали в соответствии с подобным житейским подходом. Лишь «гигантам» удавалось раньше думать о Родине, а потом о себе. Но рационализм других поколений был заслонен часто завесой из слов, которые следовало произносить согласно церемониалу. Признаться в том, что живешь для себя, значило сознательно себя приземлить, дегероизировать, превратить в унылого обывателя. Вряд ли публичное признание подобного рода способствовало бы карьере актрисы 1950‑х годов. А «земная» Проклова откровенно фиксирует это свое качество. Она знает, что трезвость и рационализм теперь – не недостаток, а достоинство. Семидесятники ее хорошо поймут, поскольку в основной массе именно такие.

Вот еще характерный отрывок из Прокловой. «Во времена Великой французской революции жил человек. И кто-то там спросил его: „Что ты делал, когда Робеспьер рубил головы, а Дантон произносил речи?“ На что человек спокойно ответил: „Я жил“. По-моему, он был совершенно прав. Жизнь дается нам один раз, но ее можно и нужно прожить. Сама по себе жизнь – это главное» [там же: 192]. Здесь есть яркий антиреволюционный пафос. Причем содержится он не только в том, как Проклова одобряет выживание обывателя. Слова о жизни как самоцели противопоставлены словам писателя Николая Островского, которые вдалбливали учителя в каждого школьника 1970‑х: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире – борьбе за освобождение человечества».

В трактовке семидесятников жизнь тоже дается один лишь раз, но она уже не предназначена ни для борьбы за освобождение человечества, ни для достижения каких-то иных глобальных целей. «Я не рассчитываю никого перевоспитать, наставить на путь истинный», – заметил как-то Виктор Цой, имевший возможность влиять на тысячи фанатов [цит. по: Житинский 2009: 461]. «Я не знаю ни одной цели, ради которой готов биться головой о стенку», – откликается ровесник Цоя из фильма о семидесятниках «Легко ли быть молодым?», снятого Юрисом Подниексом (1950 г. р.) в середине 1980‑х. А другой герой фильма уточняет: «Моя цель – жить спокойно» [Травина, Травин 2010: 165–166].

«Мелочное» прошлое выходит теперь на первый план, а вопрос о стыде и позоре переносится на задачи сиюминутные. Стыдно не добиться в жизни успеха, позорно не иметь солидного дохода, мучительно больно оказаться не в состоянии прокормить семью и т. д. Причем как стыд, так и позор вряд ли становятся чувствами, определяющими экзистенциальное состояние человека, поскольку «горе длится ровно столько, сколько мы позволяем себе его длить» [Проклова 2008: 23]. Иначе говоря, все поправимо в жизни. Если ты вдруг оказался неудачником, утраченное самоудовлетворение вполне можно вернуть упорным трудом и пересмотром неправильных взглядов на жизнь.

Семидесятник не стесняется признаться в том, что работает ради денег. Артист Андрей Краско (1957 г. р.) отмечал: «В выборе ролей у меня нет никакого принципа, я деньги зарабатываю <…> Хочу, например, дом построить» [Андрей Краско. Непохожий… 2007: 186]. Такой подход не снимает, правда, надежды на большой творческий успех, на великую роль. Однако успех этот в данном поколении редко становится целью, доминирующей над сиюминутной выгодой.

Отказ от глобальных целей ради себя и своих близких естественным образом выводит семидесятников в разряд конформистов. Стремиться к великому можно и нужно. Но нет столь великой задачи, ради которой человек этого поколения стал бы сознательно разрушать себя и свой тесный мирок. В представлениях семидесятника о жизни всегда есть место для отступления. Даже такой радикальный политик, как Борис Немцов (1959 г. р.), не привыкший отступать и трагически погибший из‑за своих убеждений, отмечал, что конформизм, с его точки зрения, «не является отрицательным качеством жизни. Скорее это свойство уравновешенного общества. Общества, в котором революционные перемены не воспринимаются как благо» [Немцов 1997: 64]. А в беседе со мной добавил: «В оппозиции мне комфортнее, чем во власти, но я нормально отношусь к тем, кто считает карьеру важнее убеждений: жизнь-то ведь у нас одна» [Немцов. Интервью]. Эту-то одну-единственную жизнь у него и отняли, поскольку умом своим Немцов был семидесятником, но душой, по-видимому, так с поколенческим конформизмом и карьеризмом не сумел смириться.

Если исходить из того печального тезиса, что необходимость проявлять конформизм во многом определяла характер жизни советского человека, то надо определить, в какой степени изменились те жизненные условия, которые влияли на конформное поведение семидесятника. В сравнении с жизнью других советских поколений это поколение имело существенные особенности. При всей условности такого рода сравнений можно, наверное, все же сказать, что именно в эпоху формирования семидесятников произошел настоящий перелом, отделивший это поколение от его отцов, дедов и прадедов.