Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Подросток Савенко (такова настоящая фамилия писателя) не просто мечтал о власти. Он мыслил ее в категориях марксизма (пусть примитивных). Революционные идеи мечтатель обосновывал ссылкой на революционную историю страны. На то, что «у большевиков и Ленина тоже была совсем маленькая банда в 1917 г. Однако они взяли власть» [Лимонов 2005: 272]. И недаром в конечном счете созданную им партию Лимонов назвал национал-большевистской. Этот партайгеноссе весь находился в рамках старой советской традиции. И не добился никакого политического успеха (в отличие от литературного). Идеализированные шестидесятнические представления о том, как с помощью «банды» можно приходить к власти, полностью разошлись с реалиями XXI века. У Путина же никакой такой философии не было. Он не фантазировал в юности насчет власти шпаны. Он взрослел, умнел и наконец выбился из шпаны в чекисты, притом что папа-чекист был как раз не у него, а у Лимонова. Путин пытался добиться лишь того, что можно в конкретных условиях, и, конечно, не мечтал о заговорах и переворотах. Революции он однозначно отрицает и всех революционеров осуждает. Понятно, что при ином раскладе политических событий Путин не стал бы президентом, но, скорее всего, оказался бы успешен в постсоветской России. Комплекс конкретных обстоятельств сложился так, что Путин пришел к власти и привел с собой свою группировку – людей более развитых, умных и ловких, чем столь любимый большевиками пролетариат.

Еще один любопытный пример – два брата Игорь (1947 г. р.) и Анатолий (1955 г. р.) Чубайсы. Старший сформировался в период оттепели, младший – уже после подавления Пражской весны. Игорь активно протестовал в 1968 году. Он прошелся с чехословацким флажком по Одессе и, вернувшись в Ленинград, повесил стенгазету с осуждением оккупации. Это могло кончиться исключением из комсомола и университета. Замяли дело с трудом, но вскоре Чубайс-старший уже донимал каверзными вопросами заезжего лектора [Колесников 2008: 33]. По сей день Игорь Борисович остается примером жесткой оппозиционности. Анатолий Чубайс в разговоре со мной отмечал, что брат оказал на него в юности колоссальное влияние, открыв целые пласты мысли [Чубайс. Интервью]. Но, в отличие от Игоря Борисовича, Анатолий Борисович – пример прагматизма. Он в своей жизни сосредоточился не на демонстрации протеста, а на практическом осуществлении реформ. Чубайс-младший всегда был готов к заключению компромиссов ради реализации целей и готов был работать в той системе, которая противоречит его убеждениям. Крохотный шанс на практический успех ему важнее пышной декларации взглядов. Знаменитая программа массовой приватизации Чубайса вся была построена на компромиссах и подвергалась критике с разных сторон, но, как бы мы к ней ни относились, надо признать, что в организационном плане это одна из немногих программ, действительно реализованных в России за последние десятилетия, а не оставшихся на бумаге.

Можно провести любопытное сравнение и двух крупных фигур, непосредственно входивших в команду реформаторов, но принадлежавших к разным поколениям. Егор Гайдар (1956 г. р.) и Петр Филиппов (1945 г. р.) во многом похожи. Они были единомышленниками по всем ключевым вопросам рыночного преобразования страны. Но их пути в команду реформаторов кардинальным образом различались.

Филиппов в советское время не шел на компромиссы с властью. Он отказался по требованию начальства переписывать уже подготовленную диссертацию, где проводилась мысль о неэффективности плановой системы, и в итоге вынужден был бросить науку. Филиппов долго трудился на случайных работах, но не отступал от захватившей его идеи преобразования страны. Он нелегально писал тексты под названием «Что делать», хотя мог за них угодить в лагерь. Для того чтобы заработать денег на «революцию и пропаганду», он стал выращивать цветы и продавать их через колхозный рынок. В перестройку собранные средства были потрачены на нужды демдвижения. В конечном счете Филиппов стал народным депутатом России и автором закона о приватизации, но не удержался в ельцинской системе из‑за нонконформизма [Филиппов 2016]. Гайдар, напротив, от всякого нонконформизма отказался. Он делал карьеру в рамках советской экономической науки, не надеясь на революцию. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации, занимал все престижные посты, которые ему предлагались. Возможность читать умные книги и общаться с коллегами вместо того, чтобы крутиться на случайных заработках, позволила Гайдару стать по-настоящему образованным ученым, не только симпатизирующим рынку, но и понимающим, как работает рыночная экономика. Если бы в стране не случилось перемен, он бы остался просто солидным профессором, известным в узких кругах и не повлиявшим на судьбу страны, но благодаря Ельцину Гайдар был призван на ключевой реформаторский пост, где смог свои знания реализовать [Гайдар 1996].

Семидесятники меньше шестидесятников стремились к переменам и, соответственно, меньше нарывались на неприятности. Однако парадоксальным образом именно они оказались лучше готовы к осуществлению реформ. Умный шестидесятник порой дает советы «Господу Богу». Кто реализует их на практике и есть ли условия для их реализации, данного эксперта мало волнует. Семидесятник чаще своего старшего товарища смотрит на возможность реальной реализации. Реже говорит: «А вот надо бы…» или «Россия должна…» [Усыскин 2012: 117]. Он обычно скучнее и суше шестидесятника. Поставленных целей семидесятник добивается не словом, а делом и собственные взгляды засовывает в карман до поры до времени. Причем, если время достать их оттуда так и не настанет, семидесятник сию проблему худо-бедно переживет.

Иными словами, семидесятники профессионально готовы делать любую работу, если она обеспечивает выживание и развитие. «Нас возвышающий обман» легко уступает место «низким истинам». Зато это поколение не зарывается в своем энтузиазме. Когда задачи оказывались реальными, семидесятники не трепались о высоком, а делали дело. Пусть малое, скромное и локальное… Но это было дело.

Порой, впрочем, дело становилось в руках семидесятников большим, помпезным и жестоким. Его они тоже делали без особых сантиментов. «Утечка духовности», о которой писал Черняев, позволяла им сравнительно легко переходить от добра ко злу и обратно, не рефлексируя по данному поводу. Прагматизм, свойственный этому поколению, быстро определял, в каком случае мы можем реально воздействовать на ситуацию, предотвращая печальные последствия, а в каком – нет. Если, по оценке семидесятника, все равно ничего поделать нельзя со злом, то нет и смысла ему сопротивляться. Полезнее встроиться в систему, творящую зло, ради самосохранения. Борьба с ветряными мельницами – черта, не свойственная прагматичному семидесятнику-конформисту.

Каждый читатель в этом месте выставит поколению свою оценку, но я не хочу этого делать. Мне интереснее понять, чем оценить. Возможно, как раз потому, что я семидесятник. Думается, здесь речь идет о приоритетах. Практичность у семидесятника – на первом месте, тогда как духовность – на втором. Там, где шестидесятник, возможно, сразится с ветряной мельницей, падет в этой борьбе, а оправившись, напишет о ней роман, семидесятник сразу наймется в помощники мельника. И напишет подробную инструкцию по помолу. Практический результат в обоих случаях будет приблизительно одинаков, но семидесятник выйдет из кризисной ситуации с целыми ребрами и, возможно, ноющей совестью, а шестидесятник – с переломанными ребрами и с гордостью за себя.

Поскольку семидесятнику в целом не свойственна идеологизированность, то зло он творит без особого удовольствия. Его непросто мобилизовать на творение зла. Семидесятник попытается от подобной «чести» уклониться. Но если такое поведение невозможно, он станет на сторону зла и, по возможности, постарается убедить себя в том, что это добро. Убедить не для того, чтобы стань убежденным, как, скажем, революционное поколение, а только лишь для того, чтобы спать спокойно, не страдать от стрессов и не спадать с лица.

По сути дела, семидесятник – истинный пленник доминирующих в обществе институтов (правил игры). При хороших институтах он хороший человек, при плохих – плохой. Представители революционного поколения делали зло даже при сравнительно приличных институтах царской России, поскольку, как пленники идеи, были убеждены, что творят добро. Шестидесятники могли делать добро (или, скорее,