Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Солидный джентльмен лет шестидесяти. С жестким взглядом. В пенсне. Pater familias. По бокам – «молодые», прадед и прабабка. А еще – два мальчишки: Лева (мой дедушка) и брат его Гриша. Лева постарше, ему восемь. Взрослый, самостоятельный. Стоит меж дедом и отцом. Грише лишь семь. Домашний мальчик. Скромно прижался к коленям матери. Вот и все мое купецкое прошлое. Ни вещей не осталось, ни денег, ни драгоценностей, ни обесцененных временем ценных бумаг, которые можно было бы доставать из старого сундука и вяло перебирать, лелея ностальгические чувства. Даже сундука никакого, увы, не осталось. Жесточайший разрыв эпох, разрыв поколений.

Понятно, разрыв этот во многом определялся объективными обстоятельствами. Революция, уплотнение, квартирный вопрос, «мы наш, мы новый мир построим…», убийство Кирова, массовые репрессии (слава богу, моей семьи они не коснулись!), затем война, блокада, голод, холод, мебель и книги – в топку, эвакуация (для деда), фронт (для дяди Гриши), возвращение, снова квартирный вопрос… Какие уж там артефакты эпохи! И все же дело, пожалуй, не только в этом. С прапрадеда в нашей семье началась модернизация. Началась, как ей и положено было в российских условиях, ближе к концу XIX столетия. На волне роста экономики, обусловленного либерализацией и отменой крепостного права.

В одной из американских книг о модернизации я прочел посвящение автора своей матери (очевидно, местечковой еврейке, перебравшейся в юности за океан) – той, которая «модернизировалась с достоинством и честью!». Прекрасные слова. Мне все время хочется обратить их на своего прапрадеда. Достоинство и честь сквозят во всем его фотографическом облике, который сильно отличается от облика моих предков по материнской линии, о которых шла речь в начале второй главы. У богатых предков в глазах – уверенность в честно заслуженном будущем, у бедных – надежда на то лучшее будущее, которое надо еще завоевать в борьбе.

Прадед мой от бизнеса отказался, стал инженером. Незадолго до революции приобрел доходный дом на Крестовском острове. Представляю, сколько сейчас там стоит недвижимость! Парки, река, свежий воздух, и при этом исторический центр неподалеку. В общем, элитный район Питера. Прошла бы в стране реституция – жить бы мне в Куршевеле безвылазно. Впрочем, вру. Документов-то, свидетельствующих о моих правах, все равно в семье никаких не сохранилось.

Важно другое. Похоже, семья уже в дореволюционное время стремилась сознательно отказаться от местечкового прошлого. Забыть про купецкие корни. Сделать исходной точкой своего взлета не дальнюю глубинку, а блистательный Санкт-Петербург. Мальчишек своих прадед отдал в лучшие гимназии. Затем оба получили высшее образование. А при репрессивном большевистском режиме случился второй акт разрыва поколений. «Предка-эксплуататора» стало опасно вспоминать. Разрыв стал не просто нашим семейным выбором. Он оказался самой рациональной формой существования в новых условиях. Более того, с позиций иррациональных, с позиций великой мечты и светлого будущего вспоминать про торговлю корсетными изделиями тоже было как-то не comme il faut. Вот если б прапрадед был революционером! Если б метнул бомбу в царя на Екатерининском канале вместе того, чтобы держать там неподалеку магазинчик!

Дедушку Леву и дядю Гришу я расспросить о наших истоках не успел. По дурости и малолетству. А позже, когда заинтересовался прошлым и стал говорить с отцом, выяснилось, что он уже ничего об этом не знает. Его родители были простыми учителями, народной интеллигенцией. Своеобразной «прослойкой» между рабочим классом и трудовым крестьянством, как утверждали марксистские учебники. В общем, мой папа обладал нормальным социальным происхождением. У него были вполне благополучные родители – не из бараков, не с заводских окраин. И в то же время не нэпманы, не враги народа, не ренегаты, не уклонисты, не ревизионисты и не оппортунисты. Жить можно. И можно получать хорошее советское образование. Можно существовать в системе совсем иных ценностей, чем те, что принес с собой мой прапрадед. Богатое корсетное прошлое в систему новых ценностей уже не вписывалось никоим образом.

Разрыв поколений оформился окончательно. Опасные страницы семейной истории стремились забыть. В некоторых семьях документы, оставшиеся от прошлого, даже уничтожались сознательно, если вдруг случайно обнаруживались в укромных уголках квартир и домов [Рыбаков 2010: 6]. Мой собеседник историк Николай Преображенский (1958 г. р.) рассказывал, что его семья в 1967 году получила наследство маминой сестры из Италии – в том числе богатый литературный архив: переписка с Буниным, тексты Сухотиной-Толстой и многое другое. Мать сожгла все, кроме бумаг Сухотиной-Толстой, которые передала в Пушкинский Дом [Преображенский. Интервью]. Выросшее при Сталине поколение страшно боялось документов, полученных из эмиграции: как бы чего не вышло!

У вице-премьера и министра финансов в 2000–2011 годах Алексея Кудрина (1960 г. р.) отцовская линия идет из Костромской губернии. В 1929 году на волне раскулачивания и высылок его предки были принудительно отправлены в Сибирь. Дед воевал, был тяжело ранен под Кенигсбергом. Он оказал на внука очень большое влияние. В Сибири (в Томске) родился отец Алексея, ставший советским офицером. По материнской же линии родня Алексея Леонидовича – латыши. «Хочешь узнать мое прошлое – пересмотри „Долгую дорогу в дюнах“», – сказал он мне, ссылаясь на старый советский фильм о латышах, зажатых между двумя державами. Латышскую ветвь семьи Кудрина репрессировали после вхождения Прибалтики в состав СССР. Деда выслали в Сибирь, поскольку он был офицером запаса латвийской армии. С «Советами» не воевал, но тем не менее пострадал. Погиб в сталинском лагере. Об этой стороне семейной истории внуку почти не рассказывали: бабушка решила не настраивать дочь против советской власти. Так было для семьи безопаснее. Поэтому мать Кудрина мало интересовалась политикой и историей Латвии. Даже латышский язык стала учить, лишь вернувшись на родину в 1956 году. Замуж вышла за русского офицера, что сильно осложнило ее пребывание в латышской среде [Кудрин. Интервью].

Глава ФКЦБ Дмитрий Васильев (1962 г. р.) выделил значение города в жизни своей семьи. У прабабки было три парикмахерских, но об этом говорили между прочим. Главным же считалось то, что семья городская. В ней было семь поколений петербуржцев, и этим следовало гордиться [Васильев Д. Интервью].

У экономиста, президента Леонтьевского центра Ирины Карелиной (1956 г. р.) дед был весьма состоятельным человеком. Но отец – военный летчик, командир полка, Герой Советского Союза – дочери об этом не говорил. И в анкетах данный факт не указывал [Карелина. Интервью].

У социолога профессора Владимира Костюшева (1955 г. р.) отец тоже был летчиком и тоже неохотно говорил о крестьянском прошлом семьи. Бабушка по материнской линии была из раскулаченных, но рассказала об этом внуку только тогда, когда он начал расспрашивать ее уже в студенческом возрасте [Костюшев. Интервью].

Рассказ о «потерянном прошлом» в различной форме мне приходилось слышать от многих моих собеседников. Новый мир в Стране Советов строился «типа» с чистого листа не только на государственном уровне, но часто и на семейном. А как выяснилось, что этот новый мир не вполне задался, связи с прошлым уже оказались утеряны. «Чистый лист» можно было скомкать, что, в общем, и сделали семидесятники. Но обнаружить в архивах «лист, фиксировавший историю рода», увы, не удавалось. Так стартовало в жизнь мое поколение.

Впрочем, утрата прямых связей с прошлым еще не означала утраты связей косвенных. Межпоколенческий разрыв компенсировался культурными контактами. По крайней мере, в таком городе, как Санкт-Петербург.

В Юсупов сад гулять водил

В старой квартире, где дедушка, бабушка и дядя Гриша жили с войны, окна смотрели прямо на канал. Я обожал этот вид и часто торчал у подоконника, не понимая толком, что привлекало меня в мире, находящемся по ту сторону стекла. Стоячая вода, на которой весной медленно колыхался скопившийся за зиму мусор? Гранитные тумбы с решеткой, обрамлявшей канал? Ступени, ведущие вниз, в место слияния воды и гранита? Немного деревьев – чахлая зелень городского