Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

class="p1">Во-первых, промывание мозгов, хотя формально оставалось весьма активным в сравнении с тем идеологическим воздействием, которое существует при демократии, в реальной действительности становилось все слабее из‑за появления многочисленных «ниш», в которых человек оставался наедине с самим собой или в контакте с той группой близких людей, которые придерживались воззрений, радикально отличавшихся от официозных. В школе или в высшем учебном заведении молодой человек подвергался воздействию идеологической системы лишь в ходе сравнительно редко проводимых ритуальных мероприятий (пионерские линейки, комсомольские собрания, праздничные демонстрации) или на занятиях по общественно-политическим дисциплинам. В остальное время пропаганду можно было «выключить»: не слушать радио и не смотреть телевизор, когда оттуда лилось что-то «высокоидейное», забросить за шкаф унылую пропагандистскую литературу и, наконец, вообще уклониться от общения почти с любым политически озабоченным человеком. Если старые советские поколения вынуждены были искать редкие ниши, в которых можно остаться человеком, то семидесятники скорее лишь изредка попадали в ниши, где система откровенно на них давила, не давая сохранять индивидуальность.

Во-вторых, давление системы на человека было в эпоху формирования семидесятников значительно слабее, чем раньше. Как правило, пионерские линейки и комсомольские собрания отличались откровенным формализмом. Праздничные демонстрации превращались в веселые коллективные прогулки, завершавшиеся порой возлияниями в дружеских компаниях, где про формальный праздничный повод почти не вспоминали. Уроки и лекции по истории, философии, политэкономии и научному коммунизму проводились людьми, давно уже ни во что не верившими, кроме зарплаты. Ученикам и студентам необходимо было получить хорошую оценку, вызубрив материал, а не стать убежденными коммунистами. А главное – в дружеской среде ровесников так редко попадался убежденный пионер или комсомолец, что неформальное общение скорее деидеологизировало молодого человека, чем мобилизовывало на борьбу.

В-третьих, в связи с постепенным улучшением жилищных условий советских людей все чаще появлялись чисто бытовые ниши, где можно было отсидеться от назойливой пропаганды. Трудно отсидеться с большом бараке или общежитии, где ты постоянно находишься в едином пространстве с другими людьми. Хотя бараки и общежития сохранялись, многие семидесятники вырастали, миновав эти формы социализации и сохраняя свою индивидуальность. Даже в коммунальной квартире существует небольшое приватное пространство (своя комната), в котором семья способна замкнуться от давления среды и жить своей жизнью. Конечно, коммуналка все равно «потрошит» личность человека, поскольку за дверью комнаты ты можешь оказаться в чуждой среде. Но многие семидесятники росли уже в отдельных квартирах, распространявшихся благодаря массовому строительству. Семья могла собирать «на кухне» близких друзей и поддерживать даже в простых бытовых разговорах свою независимость от системы промывания мозгов. А если условия оказывались столь благоприятными, что подрастающий семидесятник имел свою комнату, то он мог в ней на какое-то время замкнуться даже от воздействия родителей, навязывавших взгляды своего поколения.

Итак, из трех наших больших «К», формировавших советского человека былых поколений, роль коммунизма и коллективизма теперь резко снижалась. Оставался лишь конформизм, но без сопутствующих ему «К» он сильно трансформировался. Какие бы взгляды ни формировались в голове сравнительно независимого от внешней среды семидесятника, он вынужден был играть по правилам системы, если хотел делать карьеру или просто заниматься любимым делом. Однако все реже семидесятник должен был для сохранения психологического комфорта искренне верить в декларируемые системой идеи. Исчезал мир, в котором тебя со всех сторон могли окружать убежденные люди, и жуткий страх одиночества заставлял сомневающегося в декларируемых идеалах бедолагу культивировать правильную веру. Семидесятника все чаще окружали люди безразличные либо даже близкие по духу. Все чаще он мог посмеяться над системой, рассказав в узком кругу политический анекдот, и ощутить, что мягкое фрондирование ничуть не менее психологически комфортно, чем жесткая ортодоксальность.

Новая форма конформизма предполагала, что на внешнем уровне ты будешь произносить все необходимые лозунги, выполнять все положенные ритуалы и сам станешь говорить именно то, чего требует система, если, скажем, делаешь карьеру по партийной, комсомольской или даже административной линии. Ты сам будешь разоблачать диссидента, горя праведным гневом и втайне думая, что «идиота», не желающего играть по правилам, а потому осложняющего всем вокруг жизнь, не жалко выгнать с работы или даже отправить в лагеря [Юрчак 2014: 212–233]. Но под этим «внешним уровнем» ты будешь совершенно другим. На условном «среднем уровне» твой праведный гнев совершенно исчезнет. Ты будешь искренне озабочен лишь собственной судьбой и тем, что с ней связано (судьбой семьи, близких друзей, а также того дела, которое считаешь по-настоящему важным). На этом уровне ты будешь предельно рационален, будешь максимизировать выгоды и минимизировать убытки во всех возможных смыслах. Твоя мотивация будет мало отличаться от мотивации человека, живущего вне тоталитарного общества (с поправкой на то, что требования тоталитарной системы нельзя упускать из виду). Наконец, на «внутреннем уровне» новая форма конформизма допускает существование убеждений, принципиально расходящихся с требованиями системы. Именно допускает, а не формирует, поскольку семидесятник вполне может обходиться без собственных убеждений. Но если он по каким-то причинам приходит к выводу о преимуществах капитализма и демократии, о жестокости и преступности советской системы, о необходимости хотя бы тайно продумывать план перемен, то где-то на малогабаритной кухне, в опустевшей после трудового дня институтской лаборатории или на прогулке с узким кругом друзей начинают формироваться мысли, принципиально отличающиеся от «положенных».

Конформизм семидесятников оказывается чрезвычайно вариативен. «Империя времен упадка», по выражению Булата Окуджавы, сохраняла видимость твердого порядка. В ней было все прекрасно, «судя по докладам». Но под внешней оболочкой можно было обнаружить все что угодно: начиная с сохраняющейся местами, но гораздо более редкой, чем раньше, искренней приверженности советской системе до полного безразличия и даже до тайного недоброжелательства по отношению к ней. В годы перестройки и особенно в эпоху реформ 1990‑х вся эта сложная картина стала проявляться на поверхности, но, если бы горбачевских преобразований не случилось, о реальном менталитете семидесятников наука узнавала бы лишь по отрывочным данным.

Долгая дорога в дюнах

Итак, прагматизм, конформизм, профессионализм, невосприятие великих идей, невосприятие больших надежд прошлого, маразматических лидеров брежневской эпохи, невосприятие страны, скомпрометированной этими лидерами… Многое определило черты поколения. Многое определило межпоколенческий разрыв, лишивший семидесятников корней, прораставших в ушедшие эпохи. Но стоит отметить, наверное, и то, что этот разрыв не был бы у семидесятников столь сильным, если бы не готовился заранее на протяжении многих десятилетий предшествующими поколениями. Они отрицали в известной мере свое прошлое и натолкнулись в такой же мере на отрицание самих себя.

Чтобы разобраться в этом, возьму для примера собственную семью. Один из моих прапрадедов по отцовской линии был солидным купцом. В Петербурге у нашей семьи имелось в начале ХX века два магазина, торговавших такой экзотической штукой, как корсетные изделия. Один – на Екатерининском канале (позднее переименованном в канал Грибоедова). От того здания остался сегодня лишь фасад. Точнее, его имитация. В советское время на месте, где был дом с магазином, разместили Центральные железнодорожные кассы – огромный холл размером с футбольное поле. Шум, суета, очереди – никаких тебе корсетных изделий. Второй магазин был на Караванной улице. Тот дом сохранился неплохо. С советских времен на первом этаже размещаются кафе или рестораны. Зайдешь – выпьешь, помянешь ушедший мир корсетных изделий.

Сегодня можно гордиться столь старым купеческим прошлым своей семьи. И я «типа горжусь», как говорили недавно люди, корней не имеющие. Но именно, что «типа». И в этом – серьезная проблема. От прапрадеда осталось одно лишь фото 1902 года.