Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

иной опыт, чем тот, который он наблюдал в раннем детстве. В жизни экономиста реализовалась не гайдаровская, а бажовская семейная линия (писатель Павел Бажов – второй дед Егора): «линия человека кабинетного, который выстраивает свой мир вокруг письменного стола, в работе над рукописями, в благодатной тиши библиотеки» [Колесников, Минаев 2021: 197].

Теперь попробую на биографии известных людей наложить собственный опыт. Формальная идеологизация окружала меня, как каждого семидесятника, со всех сторон. Пионерский галстук, комсомольские собрания, поклонение бронзовым Ильичам (памятникам Ленину), политинформации о живом Ильиче (Брежневе), обязательное участие в шумных праздничных демонстрациях… Все это было. И все это нисколько не затрагивало душу. Все это послушно воспринималось как обязательный ритуал, навязанный взрослыми. У меня не было ни желания сопротивляться ему, ни стремления проникнуться высокими коммунистическими идеями. До окончания школы я двигался по накатанной колее, не соразмеряя душевные переживания с формальным общественным церемониалом. Церемониал этот, честно говоря, даже не вызывал чувства скуки, поскольку учеба в школе была значительно скучнее и отнимала значительно больше времени, чем пионерско-комсомольская жизнь. Физика угнетала больше красного галстука, химия была скучнее политинформации, на физкультуре требовалось прыгать через козла, тогда как на демонстрации – просто идти в праздничной колонне.

На демонстрации, кстати, я в детстве ходил с отцом, и это была всего лишь форма семейного общения, а вовсе не идентификация с трудящимися массами. Отец был членом КПСС «по должности», поскольку как хозяйственный руководитель не мог оставаться беспартийным, но коммунистом «по сути» он не был. Меня папа учил быть осторожным, а не убежденным. Учил тихо существовать, а не рваться в бой за все хорошее. И тот единственный выбор, который мне требовалось сделать в юности, был сделан по согласованию с отцом – прагматично и рационально. Поступление на экономический факультет ЛГУ в 1978 году было явным компромиссом. Я знал про себя, что являюсь гуманитарием, хотя кроме истории, литературы и умеренной дозы обществоведения ничего гуманитарного не изведал. Отец не толкал меня в медицину или инженерию, но разъяснял, что в жизни надо не только книжки читать, но и деньги зарабатывать. А история, к которой меня тянуло, грозит судьбой низкооплачиваемого и замордованного детскими шалостями школьного учителя. К деньгам я не рвался, но школу хотелось забыть навсегда. А кроме того, моей мирной натуре претил возможный семейный конфликт. В конечном счете отец предложил приемлемый компромисс: политэкономия, а с ней – судьба вузовского преподавателя: спокойная жизнь, хорошие книжки, лекции-семинары и по деньгам неплохо. На самом деле со спокойной жизнью промашечка вышла – как поступление, так и распределение заставили изрядно понервничать [Травин 2024: 152–154, 164–169], – однако в 17 лет компромисс выглядел для меня подходящим. Выступать перед аудиторией я не боялся, а об идеологической сути науки совершенно не думал. В детстве подобные темы шли мимо меня, поскольку воспринимались как неизбежные правила той игры, которую давно установили взрослые. В голову даже не приходило бороться с ними. Единственное, чего хотелось, – отучиться положенному, чтобы от меня отстали и отпустили к любимым книгам. Таким образом, став экономистом, я успокаивал отца, а сам ждал лишь того времени, когда можно будет спокойно читать труды по истории.

Пять лет в университете я еще надеялся на любопытные открытия, но так их и не дождался. В итоге диплом получал с представлением, что большую часть пройденного можно забыть. Но в основах рынка, истории экономических учений и экономической истории я начал копаться всерьез. Как выяснилось, это была не идеологическая лабуда, а реальная наука, хоть и разбавленная пропагандистской дрянью, неизбежно пронизывавшей жизнь советского гуманитария. С приходом перестройки дрянь ушла, а наука осталась и стала значительно более интересной. Таким образом, компромисс в целом оказался конструктивным, хотя и не по тем причинам, о которых говорил мне отец.

Утечка духовности

Яркая шестидесятническая духовность, неразрывно связанная с поисками человеческого лица социализма, совершенно не была воспринята прагматичными семидесятниками. Одним из первых понял это в начале 1970‑х проницательный Черняев. Вот его дневниковая запись, сделанная в 1973 году: «Молодежь прагматична, деловита. Готовит из себя специалистов. <…> Работают и живут, ни о чем не думая. <…> И, пожалуй, не молодежь сейчас – „носитель потребности в идеях“. Скорее „поколение комбатов“, людей, вышедших из войны и торопящихся сделать все, что могут, чтобы не допустить <…> утечки духовности» [Черняев 2008: 46].

Из этого точного наблюдения я бы, пожалуй, не стал все же делать вывод о бездуховности семидесятников. Скорее надо сказать, что даже духовность этого поколения оказалась деловитой. Вот пример. В Ленинграде имелось знаменитое кафе с неформальным прозвищем «Сайгон», где тусовались шестидесятники, часами ведшие там споры о судьбах отечества. Воспоминаниями о том времени наполнен ныне огромный том. И есть там, в частности, любопытные странички, написанные игуменом Григорием, которого в миру звали Вадимом Лурье (1962 г. р.). Он прагматично подошел к проблеме духовности, став в конечном счете не только священником, но и автором ряда историко-культурных исследований. Еще в 1970‑х Лурье приходил в «Сайгон» с книгами, садился на подоконник и начинал работать. «Биография действительно независимого ученого при советском строе, – отметил игумен в своих записках, – больше всего зависит вовсе не от успеха борьбы с ненавистными коммунистами, а от успеха борьбы с любимыми друзьями и собственным желанием проводить время с ними, а не с книгами» [Лурье 2009: 422]. Я бы добавил к этому еще и неизбежную борьбу с ленью, апатией, жизненным разочарованием, а также всякими соблазнами.

Семидесятники в основном стали не мечтателями, а профессионалами. Эдакими постсоветскими яппи. Как в хорошем, так и в плохом смысле этого слова. Их творческий порыв, как правило, был сильно приземлен. Они не стремились своротить горы, но тихо копали под ними свой тоннель. От сих до сих. От забора до обеда, как говорилось в одном армейском анекдоте.

Кончено, профессионализм не может быть отличительной чертой одного лишь поколения. Шестидесятникам он тоже был свойственен. Но поколенческие черты наложили на него свою особенность. Шестидесятник много внимания уделял слову, поскольку формировался в эпоху, когда идеология еще способна была убеждать массы, а значит, публичное выражение взглядов являлось сильным оружием. Для семидесятника же не слишком важна публичная фиксация взглядов. Это поколение больше манипулирует массами, чем убеждает их. В политике оно привержено скорее хитрым политтехнологиям, нежели прямому и искреннему общению с избирателями. В маркетинге оно напирает на рекламу, стремясь продать (а то и «втюхать») товар покупателю, обеспечивая тем самым полные прилавки. В прессе семидесятники больше ценят факт и специализированный комментарий, нежели высказывание авторской позиции, агитацию «за все хорошее» и общие рассуждения. В науке представители этого поколения в основном осуществляют не рискованные творческие прорывы в неведомое, а такие исследования, которые обеспечивают публикации в престижных изданиях, хороший индекс цитируемости и уважение в узком кругу коллег. В литературе они склоняются к тому, что можно назвать беллетристической публицистикой, – к описанию жизни, а не к тем размышлениям о духовных проблемах человечества, которыми прославились русская литература и философия. Шестидесятническая эпоха физиков и лириков ушла в прошлое, и воспоминания о ней непопулярны.

Любопытно в этой связи сравнить биографии президента Владимира Путина и писателя, лидера Национал-большевистской партии Эдуарда Лимонова. Причем не только потому, что они стали антагонистами в политике, а еще и потому, что их юность была чрезвычайно похожа. Оба были неблагополучными подростками. Оба откровенно называли себя шпаной. Оба росли во дворе: один – в питерском, другой – в харьковском. Но Лимонов на девять лет старше. Он формировался как явный шестидесятник, а Путин вырос в эпоху прагматизма. И вот результат. Лимонов в конце 1950‑х годов полагал, что «в Советском Союзе должна быть диктатура шпаны, а не пролетариата. Ведь шпана по праву куда более развитая, ловкая и умная, чем пролетариат».