Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Советские правители 1970‑х были похожи друг на друга. Особенно если глядеть через телевизор. А персонифицировал политическую систему Леонид Ильич Брежнев, занимавший пост генерального секретаря ЦК КПСС с 1964 года, то есть с момента свержения Никиты Сергеевича Хрущева. У Хрущева имелись еще личные диктаторские замашки. Брежнев же ввел новый стиль управления – неторопливый, коллективистский. Он чувствовал себя не диктатором, а лидером бюрократической олигархии [Lowenthal 1968: 4–7]. Именно бюрократической, а не коммунистической. Брежнев нравился партаппарату – голос никогда не повышал, всегда был корректен с подчиненными вплоть до уборщицы в провинциальных парткомах. По всем важным вопросам советовался с членами Политбюро и с сотрудниками рабочих групп [Савин, Дённингхаус 2024: 25, 59, 60–75, 87].

Коммунистом Брежнев был весьма условным. В высокие материи не ударялся. В сложных теориях не разбирался. И не стеснялся признавать необразованность. «Все равно никто не поверит, что я читал Маркса», – заметил однажды этот верный продолжатель дела основоположников марксизма [Млечин 2005: 47, 231].

– Ты знаешь, что такое «боровая дичь»? – спросил он как-то своего спичрайтера Александра Бовина.

– Примерно…

– Давай сделаем так. Я тебе растолкую про боровую дичь, а ты мне объясни толком, что такое «конфронтация». Договорились? [Бовин 2003: 126]

Леонид Ильич жил сам и жить давал другим. Во всяком случае, тем, кто знал, как ухватить судьбу за хвост. В партийно-государственном аппарате многие считали его лучшим генсеком, поскольку за все время пребывания у власти он почти не отвергал предложенных документов. Подписывал все, что можно, одобряя тем самым инициативы своих подчиненных [Hill and Rahr 1988: 50].

Помыкавшийся в войну на Малой Земле, прошедший через трудности послевоенного Возрождения, с грехом пополам освоивший Целину, а самое главное – уцелевший в годы репрессий, Ильич-второй на дух не переносил экстремизма Ильича-первого и тем более Иосифа Виссарионовича. Достигнув к старости высшего государственного поста, прихлопнув волюнтаризм в лице Хрущева и перехитрив своего прямолинейного противника Александра Шелепина («железного Шурика»), Брежнев с энтузиазмом предался радостям жизни. И эта сторона деятельности советского лидера, идущего якобы «ленинским курсом», показывала, куда в конечном счете должны будут прийти не отягощенные старым идейным багажом новые поколения – прежде всего семидесятники*.

В первые годы своего правления Брежнев еще много работал и умеренно отдыхал, но в 1968 году на фоне трагических чехословацких событий здоровье резко ухудшилось [Савин, Дённингхаус 2024: 603–613]. И с тех пор единственное, что его по-настоящему заботило, так это продление собственной жизни, а также немногие ее радости, прежде всего охота [Брутенц 2005: 33]. Охотился он весьма своеобразно. О том, как это происходило, лучше всего свидетельствует случай, когда Брежнев потащил с собой на кабана Юрия Андропова. Тот стрелял в воздух, но егеря все равно принесли «раненного» им зверя [Бовин 2003: 253]. Промахиваться столь высокопоставленные персоны не могли.

Пока болезни его не подкосили, Брежнев был улыбчив, обаятелен, общителен. Выступал хорошо, особенно в неофициальной обстановке [Савин, Дённингхаус 2024: 25–27]. Расчувствовавшись, мог декламировать стихи. Например, Есенина.

В политике Ильич отдал свою душу миротворчеству, и, хотя на его совести – вторжение в Афганистан, следует все же признать, что генсек в целом оказался стариком незлобивым (во всяком случае, по советским меркам). Лагеря, психушки, запреты на выезд были скорее не зовом души, а элементами системы, которую, думается, он воспринимал как должное, со свойственным всякому сибариту цинизмом. Мол, если кто нарывается, сам не живет и другим не дает, так пусть пеняет на себя.

С экономикой Брежнев расправлялся запросто, не мелочась. В дела вникать не стремился, но коли решил что-то сделать, то не экономил. Когда в брежневском окружении созрел план строительства БАМа – дорогостоящей Байкало-Амурской магистрали, – о принятии решения заранее не информировали ни премьера Алексея Косыгина, ни главу Госплана Николая Байбакова. БАМ нужен был для укрепления границы с Китаем, а потому ресурсы уже не имели значения. «У Байбакова при оглашении соответствующего предложения брови буквально поползли вверх от удивления, и он, соглашаясь с большим стратегическим и экономическим значением подобного проекта, принялся возражать… Возражал и Косыгин, хотя менее резко, сказав, что все это надо еще взвесить, обдумать. Но Брежнев оборвал их и положил конец обсуждению, заявив определенно: „Нет, чего там: возьмутся военные строители, железнодорожные войска, а главное – бросим клич, призовем молодежь, комсомольцев! А средства – изыскать!“ В этом же стиле обсуждался пресловутый вопрос о повороте русла северных рек, и едва не было принято постановление о начале работ» [Брутенц 2005: 33].

Широта жеста была свойственна Брежневу. Аскетов он не любил. Однажды генсек в шутку сказал Суслову, что члены Политбюро могут скинуться Михаилу Андреевичу на новое пальто. Старое явно утратило должную чистоту, пока сей верховный идеолог боролся за чистоту партийных рядов [Чурбанов 2007: 73]. Сам Брежнев помимо охоты любил дачу, красивых женщин, дорогие иномарки, сигареты, футбол и хоккей, а также азартные игры [Млечин 2005: 78, 94, 108, 232–234]. Из последних, правда, мог позволить себе лишь домино, которому отдавался с упоением на специальном пирсе в Ялте, за что «друзья и соратники» прозвали сие место «Монте-Козло» [Бовин 2003: 163].

В деловых заграничных поездках Брежнев, несмотря на изрядный возраст, иногда расслаблялся «по-молодому». Например, в 1973 году в Америке провел пару дней со стюардессой своего самолета. А жену никогда с собой за границу не брал, хоть это и было принято у зарубежных лидеров. «К чему, – говорил Ильич, – ездить в Тулу со своим самоваром» [Суходрев 2008: 323]. Через несколько лет, когда Брежнев уже тяжело болел и «отключался» даже на партийных съездах, его былое жено- и жизнелюбие породило анекдот: мол, некая дама попросила генсека выделить ей квартиру, поскольку они раньше вместе спали… Дама – в зале, Леонид Ильич – в президиуме [Мельниченко 2014: 275]*.

Наслаждаться куревом Брежневу с возрастом врачи запретили, но он и здесь находил выход в духе умеренного гедонизма. Сажал, например, в кинозале возле себя активно курящего помощника и вдыхал дым его сигареты [Печенев 1991: 38].

Услаждал генсек, впрочем, не только тело, но и душу. Нравилось Брежневу всеобщее восхваление его имени. Бурные продолжительные аплодисменты во время выступлений на съездах служили для него своеобразным допингом, и он требовал от спичрайтеров соответствующей пафосности [Бовин 2003: 258].

На «зов души» Брежнева система откликалась подхалимажем. Все позитивное связывалось чиновниками, пропагандистами и журналистами непосредственно с горячо любимым генсеком. Что бы ни происходило вокруг – во всем находили его заслугу. Острословы откликнулись на это стишками: «На дворе утихли вьюги, прилетели два грача, это – личная заслуга Леонида Ильича» [Бакланов 1999: 234].

Любил генсек не только чтобы хвалили, но и чтобы дарили. Самой знаменитой его коллекцией была коллекция зарубежных автомобилей. Купить их напрямую в условиях советской системы было трудно (бюджет таких трат не предполагал), поэтому советские дипломаты при подготовке международных переговоров машины для Брежнева «выцыганивали». Наша сторона давала понять партнерам, что лучшим подарком генсеку будет авто. Тем приходилось раскошеливаться. От англичан советский лидер получил «Роллс-Ройс», от немцев – «Мерседес», от французов – «Ситроен». У американцев денег на такие щедрые дары в бюджете не имелось, а потому они обратились за поддержкой к дружественному бизнесу. В итоге к коллекции Брежнева прибавился еще и «Линкольн-Континенталь». Гонял он на «подарках» чрезвычайно лихо. Как-то раз на огромной скорости прокатил американского госсекретаря Генри Киссинджера от своей резиденции в Завидово до пирса. А затем