Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

проверками. У людей, находившихся в рабочее время в очереди за продуктами, в кино или же просто на прогулке, милиция проверяла документы, выясняя, почему человек «не стоит за станком». Так новый генеральный секретарь надеялся укрепить дисциплину труда. Появился даже анекдот: Андропов считает, что для выполнения продовольственной программы надо сажать, сажать и сажать круглый год, невзирая на погодные условия [Мельниченко 2014: 304]. Анекдот анекдотом, но вряд ли об Андропове можно говорить как о бездумном деспоте или тем более палаче. Андропов, возглавивший КГБ в 1967 году, был мотором советских репрессий 1970‑х – начала 1980‑х годов, но, в отличие от Сталина, сторонился репрессий массовых. «Надо подходить, – говорил он, – к этому очень осторожно. Арестуете вы сто человек и сразу создадите многие сотни врагов из числа членов их семей и близких друзей. Лучше тонко изымать ключевые фигуры». При этом прагматичный Андропов приводил пример из наблюдений за работой сплавщиков леса в Карелии, где он работал в молодые годы на высоких номенклатурных постах. Когда возникал затор на реке из бревен, они осторожно выбирали ключевое бревно и ловко вытаскивали его. Затор рассасывался [Медведев 1999: 301]. Так он поступал и с инакомыслящими: выбирал ключевую фигуру и изымал. Проблема на время рассасывалась.

Андропов был интриганом, но, в отличие от Брежнева, не столько пользовался подвернувшимся моментом, сколько сам его создавал. Андропов был аскетичен, но, в отличие от Суслова, всегда строго и элегантно одет. Андропов ценил идеи, но, в отличие от того же Суслова, был не столько хранителем марксистских традиций, сколько их модификатором. Для этого он даже собрал вокруг себя в начале 1960‑х годов мозговой штаб в составе Георгия Арбатова, Александра Бовина, Олега Богомолова, Федора Бурлацкого, Георгия Шахназарова. И самое главное: Андропов использовал не интригу ради идеи, а идею ради интриги, причем как то, так и другое должно было служить не телу, а делу. Тому делу, плоды которого мы, впрочем, так и не увидели.

Одной из удивительных особенностей Андропова было стремление казаться интеллектуалом. Но когда он пришел к власти, мы не увидели ничего иного, кроме попытки ужесточить трудовую дисциплину карательными мерами. Нужно ли было новому генсеку принимать образ интеллектуала для того, чтобы проводить облавы в надежде заставить людей находиться в рабочее время на рабочем месте? Неужели этот «интеллектуал» полагал, что такими мерами можно поднять экономику? Или он «гонял бездельников» от отчаяния, поскольку понимал, что партийное руководство не знает общества, в котором живет. «Если говорить откровенно, – отметил он на одном из пленумов, – мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся… Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок» [Млечин 2008: 485].

Обычно считается, что Андропов с иезуитской хитростью маскировался, втираясь в доверие к интеллигенции и западным журналистам. Но не будем усложнять картину. Скорее всего, он, как всякий человек, умный от природы, но малообразованный, объективно тянулся к тем, кого называл «аристократами духа». Недаром от своих детей Юрий Владимирович требовал, как говорят, духовности и аристократизма, что контрастировало, например, с тем, как воспитывались дети Брежнева [Соловьев, Клепикова 1991: 90]. Андропову было скучно в кремлевском гадючнике. Всех его обитателей он слопал, чем доказал преимущество интеллекта над присущей советской элите хитрожопостью. Однако стать своим среди «аристократов духа» новый генсек не сумел. Духа на это, может, и хватило бы, но не аристократизма.

Андропов просчитывал комбинации, но… не более чем на полхода вперед. Судя по всему, он искренне боролся с коррупцией и стремился заставить лениво крутящуюся производственную машину работать как швейцарские часы. Но беда Андропова состояла в том, что он не представлял себе иного способа сдвинуться с мертвой точки, кроме силового. Интеллектуалы, близко его знавшие, отмечали, что настоящих реформ Андропов осуществить не сумел бы. По оценке Арбатова, все его представления сводились к тому, чтобы навести порядок, укрепить дисциплину и, может быть, повысить роль стимулов [Арбатов 2002: 395–396]. Бовин добавлял, что Юрий Владимирович хотел поднять квалификацию персонала, реабилитировать всеобщий учет и контроль [Бовин 2003: 422]. Шахназаров признавал, правда, реформаторские намерения у Андропова начала 1960‑х годов, но отмечал, что затем пыл угас и «на первое место выдвинулись соображения, навеянные вновь приобретенной профессией» [Шахназаров 1993: 34]. А Бурлацкий констатировал, что «всей своей биографией, складом ума, системой ценностей он был мало подготовлен для этой роли (реформатора. – Д. Т.)» [Бурлацкий 1997: 551]. Даже его соратник по КГБ Владимир Крючков отмечал как-то, что никакой цельной программы преобразований у Андропова не было. «Он считал, что сначала надо разобраться в обществе, в котором мы живем. Он считал, что надо постепенно определиться, и спустя четыре-пять лет…» [Млечин 2008: 473]

Косвенным образом о неспособности Андропова широко взглянуть на вещи свидетельствует также его намерение ликвидировать построение СССР по национальному признаку и разделить страну на штаты, исходя из численности населения того или иного региона [Вольский 2006]. Этот подход напоминал в общих чертах облавы, с помощью которых «решались» экономические проблемы. Вместо того чтобы заинтересовать народы в совместном сосуществовании, их, согласно проекту, пытались лишить национальной сущности, сделать безликими винтиками огромной машины. Понятно, что вследствие такой «реформы» стремление к независимости резко возросло бы даже у тех, кто был лоялен Москве.

Есть, конечно, и иные, оптимистические оценки Андропова как реформатора [Брутенц 2005: 52; Воротников 2003: 44; Лигачев 1999: 59]. Но они в основном исходят от людей, мало его знавших, не работавших с ним в непосредственном контакте, да к тому же обращавших внимание скорее на благие намерения, чем на интеллектуальные качества, позволявшие добиваться реальных изменений. Есть современный исследователь, полагающий, будто приоритетом Андропова «было строительство социализма по „шведскому образцу“» [Митрохин 2023б: 377]. Это мнение ни на чем не основано. Сколько бы ни говорилось в последние годы о так называемом шведском социализме, в основе скандинавской модели развития лежат частная собственность и рынок. «Шведский социализм» ближе к капитализму, чем к советской модели экономики. Нет оснований говорить о намерениях Андропова реформировать советский социализм в шведском направлении вплоть до введения рынка и приватизации. Юрий Владимирович, конечно, интересовался, как умный человек, зарубежным опытом, но из фактов, приводимых самим же исследователем [там же: 365–366], следует, что порывать с основами советской экономики Андропов не собирался. Он пытался экспериментировать с ней, но вряд ли готов был принять результаты экспериментов, говоривших о необходимости радикальных реформ.

Был ли Андропов адекватен советскому обществу начала 1980‑х годов? И да и нет. С одной стороны, он делал то, к чему стремились многие, – трансформировал нелегитимную систему, хватая за хвост «жирных котов», вызывавших зависть и ненависть у рядового советского человека. Возможно, в этом кроется главная причина мифа об Андропове-реформаторе. Но, с другой стороны, генсек от КГБ пытался вести страну туда, куда никто идти уже не хотел. Советское общество было коррумпировано. Галина Леонидовна пробавлялась бриллиантами, а какой-нибудь там Иван Иванович тащил с завода инструмент. При этом каждый терпимо относился к собственному «бизнесу», презирая «бизнес» другого. Андропов мог бы держаться у власти, устраивая показательные расправы, но он не реформировать общество. Если брежневская система, в принципе, могла бы пережить Брежнева, то андроповская – вряд ли пережила бы своего автора при любом развитии событий. Она кормила иллюзиями, но на практике мешала всем – и верхам, и низам.

Третий кинозал. Гениальная