Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

засрано во много слоев. Все пляжники просто ходили туда, как в сортир, постепенно загадив маленькие каморки, казематы, залы» [Драгунский 2023: 299]. Кинорежиссер Сергей Соловьев путешествовал не по церквям, не по монастырям, не по крепостям. Он искал прилично сохранившуюся старинную усадьбу для съемки фильма «Сто дней после детства». Увы, проделав огромный путь по разным районам русской глубинки, он обнаружил, что «не было ни одной усадьбы, вдохновленно не опохабленной, не изнасилованной скопищами отечественных дегенератов. Усадьбы были разграблены, брошены, необитаемы, окна выбиты, во всех углах по-хамски нагажено, экскременты превратились в окаменелости, все стены разукрашены новейшим российским говном, мерзкой похабщиной на „великом и могучем“» [Соловьев 2008а: 372]. В итоге для фильма пришлось строить декорации там, где сохранилась красивая природа, а не использовать старинные усадьбы.

Возможно, мерзость запустения, с которой неизбежно сталкивался каждый, кто хотел прочувствовать русскую историю не по книгам, стала одной из важнейших причин формирования своеобразного менталитета семидесятников, ориентированного на прагматизм и восприятие западных ценностей, а не на романтизм и «путешествие к истокам» национальной культуры. Сегодня «национальное» значит так много в официальной российской идеологии, что кажется странным абсолютное невнимание к нему в годы больших перемен, когда увлекались социализмом с человеческим лицом и капитализмом [Травин, Гельман, Заостровцев 2017: 23–27]. А ведь в эпоху, о которой идет здесь речь, возможности изучения старой Руси были несоизмеримо большими, чем возможности погружения в культуру иных стран. В отличие от выездов за границу поездки по СССР активно поощрялись. Туры по Золотому кольцу собирали миллионы путешественников. Базы отдыха в Центральной России принимали туристов, совмещавших лес и речку с экскурсиями по городам. Книги писателей, рассказывавших о прошлом, издавались большими тиражами. А на публичные лекции историков стекались толпы интеллектуалов. Интерес к прошлому в 1970‑х стал своеобразной реакцией на распад коммунистического мифа. Душа хотела сказки. Душа, потерявшая прелесть мечты о прекрасном будущем, стремилась обрести мечту о прекрасном минувшем.

В предшествующие десятилетия, пока память о проблемах дореволюционной России сочеталась с жизнеспособностью коммунистической иллюзии, «Святая Русь» не слишком сильно теребила сердца. Но уже для шестидесятников мифологизация белых храмов, золотых куполов, серых крепостных стен и черных досок, с которых проглядывали лики святых, значила много. Еще больше эта мифологизация могла бы значить для семидесятников, которым не теребила сердца коммунистическая иллюзия. Но на пути формирования новой грезы встала та мерзость запустения, что охватила за время правления атеистического режима все островки старой культуры.

Если бы удалось сохранить хоть пяток истинных заповедников старины, можно было бы смириться со многим. Но заповедников, способных пробуждать мечту о прекрасном, у нас практически не осталось. Куда ни приди, памятники старины были окружены нелепыми хрущобами, грязными складами и пьяными мужичками. Прекрасное можно было увидеть, но не постичь эмоционально.

Мое самое первое впечатление о «Святой Руси» – впечатление ленинградца, приехавшего в Москву еще школьником и увидевшего старые храмы на фоне жуткого монстра – гостиницы «Россия». Позднее в том или ином виде это впечатление воспроизводилось десятки раз в десятках городов, по которым я путешествовал. Страна бронзовых Ильичей, обставленных творениями советских архитекторов, воспринималась как нечто естественное, тогда как памятники старины выглядели чем-то вроде голливудских павильонов. Казалось, их можно быстро разобрать, чтобы увезти в какие-нибудь Кижи, и тогда никаких следов прошлого не останется.

Пропагандистов русской культуры в 1970‑х годах было намного больше, чем западников. Во-первых, потому, что пропаганда капитализма запрещалась. А во-вторых, потому, что для шестидесятников смена сказок (коммунистической на патриотическую) происходила легче, чем рационализация сознания. Более того, распространение новой сказки получало поддержку даже на самом верху властной вертикали, то есть там, где должна была из последних сил цепляться за жизнь коммунистическая мифология. «Большинство сотрудников аппарата, включая членов Политбюро, в той или иной степени разделяли этнонационалистическую мифологию» [Митрохин 2003: 357]. В итоге первый этап обращения в «новую веру» для молодого семидесятника мог проходить сравнительно успешно. Он, скажем, читал «Письма из Русского музея» Солоухина, где возвеличивалась икона, где поэтизировалась историческая живопись Сурикова, где ярко описывались Нестеров с его религиозной романтикой и Васнецов с его русской сказкой [Солоухин 1984а: 76, 82]. Затем семидесятник шел в Русский музей или Третьяковку, чтобы непосредственно погрузиться в сказку. И наконец, при желании он получал предельно адаптированный к потребностям мифотворчества вариант Древней Руси с полотен Ильи Глазунова. Благородные лики князей, мудрые очи старцев, поэтичные девушки, невинные отроки и парящий над землей дух нашего народа – русский Икар. Я помню выставку Глазунова в ленинградском Манеже осенью 1979 года. Это было, пожалуй, наиболее яркое и массовое культурное действо той эпохи. В кино на грустно-трагического «Андрея Рублева» Тарковского ходила тогда рафинированная интеллигенция, а на трагико-героического Глазунова валила толпой интеллигенция народная. Тарковский оставлял в душе суровую, правдивую безысходность, а Глазунов – расцвечивал серую жизнь брежневского Союза яркостью красок.

Но вскоре после той выставки я отправился в свое первое большое путешествие по Руси. И вместо ярких красок нашел провинциальную серость, гораздо более страшную и унылую, чем серость Ленинграда, умевшего даже в 1970‑х годах сохранять благородство форм и линий. Резкий контраст между миром Глазунова и миром реальной Руси, зажатой в советские рамки, не породил страшного разочарования. Я продолжал путешествовать, продолжал читать книги, листать альбомы, ходить на лекции. Но постепенно и незаметно поиск красивой сказки сменился обычным поиском информации. Знание в голове появилось, но сказка в душе не родилась.

Ясно, что восприятие у разных представителей поколения было разным и для кого-то яркость красок оказалась сильнее серости будней. Но все же зарубежный мир потребления, демонстрировавшийся в кино, в большей степени определил мировоззрение семидесятников, чем мифотворчество романтиков-шестидесятников. Именно мир потребления обусловил реальные жизненные установки нового поколения вне зависимости от того, что тот или иной семидесятник готов был декларировать. И лишь выстроив для себя мир потребления, семидесятник, сытый и приодевшийся, завернул его в обертку с греющей душу надписью «Святая Русь».

До свиданья, наш ласковый Миша

Московская Олимпиада закрылась 3 августа 1980 года. И день прощания с ней символически открыл 1980‑е – десятилетие, положившее начало радикальным переменам в жизни Советского Союза. «Долгие семидесятые», по сути, длились еще пять лет после Олимпиады, но в воздухе носился уже дух перемен.

Само по себе мероприятие, проходившее под патронажем престарелого брежневского руководства, ничего нового создать не могло. И все же на символическом уровне оно ощущалось. Мне, 19-летнему юноше, футбольные матчи запомнились обилием разливной пепси-колы, которую продавали на стадионе. Этот новый заморский напиток пробуждал у молодых людей из «Generation „П“», по справедливому замечанию писателя Виктора Пелевина, мечту о том, «что когда-нибудь далекий запрещенный мир с той стороны моря войдет в их жизнь». Но главным, пожалуй, было другое. Не материальное, а духовное. Милого надувного медвежонка – символа Олимпиады – в день закрытия выпустили «на волю», и он взмыл над Москвой под музыку Александры Пахмутовой так, как будто хотел пролететь сквозь железный занавес и посетить тот мир, что оставался недоступен советскому человеку. Закрытие Олимпиады-80 стало мягким, добрым, лиричным и трогательным. Впервые на советском церемониале такого ранга отступила в сторону тоталитарная помпезность, а на первый план вышли чувства, сближавшие два мира.

По большим рабоче-крестьянским праздникам мы тогда маршировали в колоннах под ритмы уходящей эпохи: «Сегодня мы не на параде, // Мы к коммунизму на пути. // В коммунистической бригаде // С нами Ленин впереди». А теперь вдруг музыкальным фоном рождающейся эпохи стала лиричная