Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

ни из уст учителей. Для шестидесятника, который помнил солженицынского «Ивана Денисовича», честный, сильный, хотя не слишком замысловатый роман Ветемаа вряд ли мог стать шоком. Но я самиздата не читал и в старых баталиях не участвовал. Для меня в 18 лет «Монумент» оказался одним из инструментов, с помощью которых юношеское сознание ведет работу по прояснению проблемы добра и зла. Я видел немало памятников минувшей войне, но тщетно искал среди них призрачно длинные, хватающие пустоту руки. Творца, способного создать что-то великое, что-то соизмеримое с величием трагедии 1941–1945 годов, обнаружить не удавалось. Один за другим вырастали повсюду бойцы со стандартными лицами или унылые обелиски. «Монумент» не был преувеличением, не был описанием одной, отдельно взятой истории. Он отражал, увы, общую картину жизни в СССР. И мне становилось ясно, что в жизни этой есть место подлости, сочетающейся с разглагольствованиями людей, которые нас учили и фарисейски устанавливали моральные критерии.

Конечно, один роман не может сформировать мировоззрение. Но в литературе, которую стали читать к концу 1970‑х, тема несправедливости пробивалась все энергичнее. Формировалось предперестроечное сознание. Ментально мы готовы были воспринять перемены. Современные книги брали за душу сильнее, чем «Отверженные» или «Униженные и оскорбленные». К тому, что случалось в книгах писателей 1970‑х, относились как к событию, которое могло произойти лично с тобой. Даже книги о сталинских репрессиях, ставшие доступными в перестройку, не переживались столь остро. Ведь сталинизм ушел в историю, а подлость, жестокость, несправедливость остались по соседству с нашим домом.

Одновременно с «Монументом» попал мне в руки роман Бориса Васильева «Не стреляйте в белых лебедей». Здесь уже не было никакой случайности, поскольку автор стал в 1975 году лауреатом Госпремии за повесть «А зори здесь тихие…» и его книгам был дан зеленый свет. «Зори» были вполне ортодоксальным, но чистым, трогательным и сильно написанным повествованием о юных девчушках, погибших на фронте. «Лебеди» же оказались о другом. О современности, о том, как в мирное время гибнет добрый, хороший человек. И более того, роман Васильева говорил нам о том, что этот человек не вписывается в советскую жизнь, что мается он из‑за своей неприспособленности, что беды приносит тем близким, о которых хотел бы заботиться по мере своих слабых сил. Читая тогда Васильева, я вряд ли понимал, что здесь речь идет не просто об отдельном человеческом несчастье, а о несчастье, охватывающем нас всех – убогих совков, неспособных защитить справедливость и красоту. Но вопрос «Почему?» неизбежно вставал передо мной и вступал в противоречие с официальной пропагандой. По радио крутили старую песню про то, как вольно дышит человек в Советской стране, а на страницах потрясшей меня книги жестоко, цинично, подло уничтожали этого человека, лупили жердью по спине, били сапогами в живот, в лицо, «били и били, озлобляясь от ударов».

В прошлом литература поэтизировала советское общество, и это помогало ему существовать даже при массовом голоде и репрессиях. Но в 1970‑х писатели – в том числе официально одобренные – стали говорить правду о некоторых проблемах, и советская сказка мигом распалась. Ощущение несоответствия хорошей литературы, пробирающей до печенок, и унылой пропаганды, которую скучно было делать самим же ее творцам, оседало в глубинах сознания и формировало представление о несовершенстве той системы, где человек не может дышать вольно, получая сапогом в живот. Сама пропаганда усиливала это представление. Ведь, говоря о классической литературе, учебники давали понять, что отверженные, униженные и оскорбленные есть не следствие объективного трагизма человеческой жизни, а результат эксплуатации человека человеком. Прочтя про унижения героя в советском обществе, юный семидесятник должен был сделать вывод о том, что здесь также проблема состоит не в бренности нашего существования, а в изъянах порочного строя. Старик, умудренный опытом, меньше связывал бы трагедии с социальной конкретикой, чем с экзистенциальными проблемами, но юноша чувствовал мир иначе.

Еще одним ударом по советскому строю была повесть Валентина Распутина «Деньги для Марии». Не слишком известная поначалу, она вместе со всем творчеством Распутина приобрела популярность после 1977 года, когда писатель получил Госпремию и доступ к многомиллионному читателю. Любопытно, что лауреат не принял потом перестройку и не поддержал мир, возникший на развалинах СССР. Но для трансформации СССР Распутин своей критикой, облеченной в художественные образы, сделал больше, чем некоторые реформаторы. И это говорит о том, что трансформация вызревала вне зависимости от конкретики идей, закладывавшихся в реформы. Сюжет «Денег» прост: малограмотная продавщица по неопытности «проторговалась». Обнаружилась огромная недостача. Все знают, что это произошло не по ее вине. Многие хотят помочь и скидываются, дабы женщину не посадили. Но если что-то спасет Марию, так лишь доброта простых людей, поскольку система ее преследует, системе все равно, кто прав, кто виноват. Система готова уничтожить человека по формальным признакам преступления, и все это понимают. В «настоящей советской книге» предшествующей эпохи, наверное, должен был бы найтись какой-нибудь справедливый начальник – судья, прокурор, секретарь райкома, – который восстановил бы справедливость, а лучше всего – нашел бы истинных виновников. У Распутина же царит полная безнадега. Система безлика и страшна в своей неспособности войти в положение конкретного человека.

Чингиз Айтматов был лауреатом даже нескольких советских премий. Его влияние на литературу трудно переоценить, поскольку этот киргизский писатель символизировал собой вхождение малых народов в единую социалистическую культуру, что для официальной пропаганды, использовавшей тезис о советском народе как «новой исторической общности», было чрезвычайно важно. Книги Айтматова не только широко распространялись по стране, но даже пропагандировались всеми способами. А потому, когда он писал о царившей в СССР несправедливости, его творчество имело особый резонанс. В повести «Прощай, Гульсары!» безликая система обретает конкретное отвратительное лицо. Честного работягу гнобит прокурор. Гнобит ради карьеры, поскольку на «крови» другого человека можно в СССР выстроить личное благополучие. Причем уничтожают его с использованием все той же фразеологии (выполнение плана, соцобязательства…), которой в СССР придавалось позитивное значение. Читатель айтматовской повести видит, что именно этой фразеологией, используемой при докладах с высоких трибун, прикрывается подлость.

Айтматов, Васильев, Ветемаа, Гельман, Распутин, Тендряков… Возможно, эта литература не была лучшей, но она влияла на сознание семидесятников, поскольку создавалась именно в ту эпоху, когда это сознание просыпалось. Причем значительная часть той литературы представляла собой не полудиссидентское творчество (как в случае братьев Стругацких, роль которых очевидна), а культурный официоз, пропагандируемый на высшем уровне и рекомендованный школьникам для внеклассного чтения. Можно сказать, что такой официоз оборачивался на деле своеобразным «культурным инакомыслием» [Островская 2025: 31]. Конечно, литература, допущенная цензурой к читателю, была менее радикальной в своих выводах, нежели литература, бродившая в самиздате и тамиздате. Но по объективным обстоятельствам она оказалась более влиятельной.

«Голая правда» и правда одетая

«Из всех искусств важнейшим для нас является кино», – говаривал в свое время Ленин. И был прав. Как теоретик. Поскольку на практике его последователи не смогли совладать с этой великой силой. Вместо того чтобы сделать кинематограф, по Ильичу, могучим механизмом пропаганды, они стали его жертвой. Ведь именно кино сформировало мировоззрение семидесятников, в котором уже не оставалось места для коммунистических иллюзий. Кино показывало нашему поколению жизнь Запада во всей красе, причем часто гипертрофируя красивости*. За границу могла съездить лишь небольшая часть советских граждан. Но благодаря кинематографу мир Запада стал доступен практически всем, причем семидесятники оказались первым поколением, воспитанным на фильмах о красивой жизни.

Произошло это по двум основным причинам.

Во-первых, в 1960–1970‑х годах в СССР во всю ширь развернулось массовое строительство кинотеатров. В Ленинграде, к примеру, они за короткий срок опоясали