Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

Легко представить, как сильно импортные диковинки воздействовали на неокрепшее сознание советского ребенка, если и «выросшие дети» частенько оказывались в плену потребительских впечатлений. Вот случай из жизни выдающегося танцовщика Рудольфа Нуреева. Когда он впервые оказался на гастролях в Париже, то большую часть заработанных денег потратил «в роскошном магазине игрушек „Голубой гном“. Там он играл с самым дорогим электрическим поездом, который в конце концов и купил. Соловьев (другой солист балета ленинградского Кировского театра. – Д. Т.) радовался этому приобретению не меньше Рудольфа; оба сидели почти всю ночь, глядя, как поезд бежит вверх, вниз, поворачивает по игрушечной колее, которую они разложили на полу в своем номере» [Солуэй 2000: 156]. Со всякими нескладно сшитыми мишками и белочками ребенок запросто мог позабавиться на родине. Но яркая, экстраординарная, технически сложная игрушка оказывалась нам недоступна. Жена рассказывала, что «железная дорога» была мечтой ее детства. Разок-другой она видела эту заграничную диковинку у подруг, чьи родители ездили за границу, но сама ее не имела. В итоге при таком дефиците яркости, красоты и нестандартности получалось, что даже взрослые парни, не наигравшиеся досыта в детстве, но дорвавшиеся вдруг в Париже до подобной экзотики, веселились, как малыши.

Помимо «железной дороги» попадали временами к семидесятникам еще и другие атрибуты детского общества потребления. Настольная игра «Монополия» проникла к нам из‑за рубежа в середине 1970‑х годов. У нас с друзьями имелся самодельный, скопированный откуда-то вариант. Никто не знал, где находился тот первоисточник, с которого перерисовывались на убогую картонку лондонские улицы с загадочными названиями. По сути своей «Монополия» не сильно отличалась от обычных игр, в которых кидается кубик, но возможность приобрести дома на Ломбард-стрит или на Пикадилли столь сильно манила нас своей необычностью, что заморская диковинка быстро вытесняла из распорядка дня набившие оскомину карты, лото и домино.

Юные семидесятники кормились мифами о том, как эти манящие развлечения могут выглядеть в иных странах. Со временем детские мифы разрастались, преобразовывались, переносились с бытовых мелочей на важные вещи. И неизбежно семидесятники начинали мифологизировать сам Запад как явление.

Исповедь «покупанта»

Однажды летом в начале 1980‑х годов мои родители проводили отпуск в Эстонии – на островке Аэгна, расположенном в заливе неподалеку от Таллинна. Я приехал на несколько дней навестить их и столкнулся с удивительной для советского человека вещью. Островок снабжался продуктами с помощью катера, и все его жители выходили к пирсу, чтобы купить свежий хлеб, молоко, сметану. Больше всего нас привлекали густые вкусные сливки, невиданные в Ленинграде с его все более явными продуктовыми трудностями. На третий день моей островной жизни в заливе разразился шторм. Волны так метали маленький катер, что он с трудом добрался до пристани. Мы купили сливок и вернулись домой выпить кофе. Но содержимое пакета не вылилось. Доставать сливки пришлось ложкой. Они были столь жирными и густыми, что взбились за то время, пока катер трясло на волнах. Мне и сейчас трудно представить себе подобную штормовую метаморфозу, а по тем временам, когда советские молокопродукты становились все более жидкими, взбившиеся сами по себе сливки казались вообще каким-то чудом, пришедшим из сказочного мира.

Своеобразные впечатления иного мира, иного образа жизни постоянно возникали в Эстонии, Латвии, Литве, хотя нельзя сказать, что Прибалтика так уж отличалась по товарному наполнению прилавков от других республик СССР. Да, кое-что оттуда вывозили российские «покупанты», как именовало нас местное население. Но вообще-то берега Балтики манили не столько прилавками, сколько чем-то иным, плохо ощутимым и плохо переводимым на будничный язык. Прибалтику мы «кожей чувствовали» как нечто иное, нечто отличное от мира советских людей. На словах это попробовал передать поэт Давид Самойлов, фактически переселившийся в эстонский городок Пярну. Кстати, заметим попутно, что для покупки домика в Пярну ему пришлось прибегнуть к помощи сотрудника ЦК Черняева, который решил вопрос телефонным звонком одному из руководителей Эстонии. Ведь покупка городского дома в СССР запрещалась тому, кто не сдал государству свою старую квартиру, а Самойлов не хотел терять привычное жилье в Москве [Черняев 2008: 174].

Итак, о Пярну. «Здесь все: флора, фауна (белочки и голуби), архитектура и даже природные явления, – все это призвано не подавлять дикостью или величием, а вызывать чувство равенства и достоинства» [Самойлов, Чуковская 2004: 39]. Я по молодости лет не обладал способностью к такому философскому осмыслению мира голубей и белочек, как поэт Самойлов, но хорошо помню свои первые впечатления от Таллинна. Вечерние гостиничные мытарства были описаны раньше [Травин 2024: 160–161], а о том, что было утром, пока не сказано. Я проснулся и, не вставая с койки, увидел за окном крепостную стену. Увидел мир Средних веков, о котором грезил над страницами учебника. В общежитской комнатенке, где спали мы с отцом, царил еще СССР, но сразу возникло ощущение, что здесь, в Таллинне, он временный и случайный, что с вековыми стенами средневекового города он сосуществовать не может. За два дня, проведенные в эстонской столице в 1975 году, я «кожей чувствовал» то, что выразить сумел лишь сейчас. Башни, крытые красной черепицей, храм Олевисте с взмывающим шпилем, грозный замок, возвышающийся на горе, узкая улочка Пикк-Ялг, взбирающаяся к замку, живописная лесенка Люхике-Ялг, ведущая в Верхний город, многочисленные готические дома, построенные еще в XIV веке, – все это был иной мир. Назвать его Советским Союзом язык не поворачивался.

И еще в первое мое таллиннское утро было небольшое кафе на углу Ратаскаэву и Пикк-Ялг. Там угощали хорошими молочными продуктами, но главным было даже не качество простокваши, а то, что она стояла на столах в небольших баночках и мирно дожидалась посетителей. Ты подходил, садился за столик и начинал есть. А потом уже появлялся официант и принимал заказ на горячее блюдо. В этом механизме обслуживания не было ничего из иного мира (никогда на Западе я в дальнейшем его не встречал), но для меня, 14-летнего мальчишки, «настольная простокваша», не боящаяся, что посетитель ее съест, не заплатив, стала сильным шоком. Уроком того, что истинный мир сложнее, чем разграфленный по линеечке СССР.

Кстати, балтийские гастрономические впечатления вообще были своеобразны. В Усть-Нарве начала 1970‑х мальчишки обожали сосать мармелад из тюбика. Эстонцы делали странный продукт, который мне больше никогда не попадался. Возможно, делали они это под влиянием популярной тогда космической тематики: мол, космонавты на орбите питаются из тюбиков, чтобы обед не улетал в невесомости. Эстонский мармелад, честно говоря, был так себе. Но процесс поглощения этой сладости столь отличался от обычного российского процесса поедания продукта ложкой, что пробуждал детское любопытство к особому, не нашему «мармеладному миру». Другой пример – взбитые сливки с шоколадом в кафе на берегу южноэстонского озера Пюхаярве. Светлый зал, огромные окна и простирающееся под холмом озеро, окруженное соснами, формировали чувство, будто ты находишься в сказке со сливочными реками и шоколадными берегами. Третий и самый оригинальный случай – диковинные цеппелины (клецки с мясной начинкой) в Литве! Ну разве это не был признак несоветского мира? Хотя вообще-то обычный бифштекс из ленинградского ресторана больше отражал кухню западной части планеты, чем чисто литовское картофельное блюдо, позаимствовавшее наименование у авиации. Но сознание советского человека, утомленного однообразием быта, могло мифологизировать даже