Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

пытавшийся передать свое чувство, понимал, что любые пересказы бессильны: «Молодой читатель <…> вы не знаете радости, когда – нет, не купил еще, до этого далеко! – а записался в очередь на холодильник и мой номер в первой сотне! И вы никогда не узнаете восторг, который переживала душа при пересечении границы» [Юрский 2002: 28–29]. А вот впечатление искусствоведа Михаила Германа от поездки в Польшу: «Вечереющие средневековые крыши Варшавы из окон обшарпанного отеля „Бристоль“, невиданные автомобили с номерами разных стран у подъезда, надменная вежливость старых официантов в руинно-роскошном ресторане с грязной позолотой, тихие маленькие красные трамваи, частное такси с варшавской „сиреной“ на дверцах – все это навсегда стало моей первой заграницей» [Герман 2000: 407]. То, что Герман почувствовал «кожей», не всегда выглядит символом благополучия. Отель ведь был обшарпан, официанты надменны, а позолота грязновата. Но для закрытого советского общества значим был сам факт существования иной жизни. И нынешний молодой человек, которому не приходилось выезжать из СССР 1970‑х, не поймет, почему надменность не испортила впечатления от вежливости официантов и чем маленький красный трамвай лучше большого синего троллейбуса, поэтически описанного Булатом Окуджавой.

Советские люди «кожей чувствовали» притягательность иного мира даже в том случае, если реально в нем не бывали. Для многих это был мир, сформированный пропагандой. Но одновременно и мир соблазнительный, притягательный, зовущий. С одной стороны, существовало представление о враждебности капиталистических стран. Но, с другой стороны, представления о враждебности начинали размываться. В душах граждан СССР вызревало чувство, что западные страны могут быть нам интересны, что они не просто прошлое, которое мы «проехали» на пути к коммунизму, но в то же время и настоящее – оригинальное, манящее и сильно отличающееся от того настоящего, которое со всех сторон окружало советского человека. Социологи как-то спросили, в каких пяти странах хотел бы побывать советский человек, если бы такая возможность была дана ему бесплатно. По итогам опроса в пятерке оказались три капиталистических страны – Франция, США, Италия – наряду лишь с двумя социалистическими – Чехословакией и ГДР [Грушин 2003б: 794]. Советские люди испытывали интерес именно к Западу. Не к Кубе – так называемому «острову свободы» – и не к освобожденным народам Востока.

Я тоже чувствовал дух иного мира, еще даже не оказавшись за границей. Чехословакия манила задолго до того, как поезд промчался сквозь Татры и оказался по ту сторону гор. Мои первые прогулки по Праге в 1981 году оставили впечатление, что ты «внутри цветной открытки». В магазины я заходил редко. Пивницам и винарням отдавал, правда, дань регулярно*. Но главным было даже не поглощение напитков и больших вкусных блюд с кнедликами в уютной атмосфере, столь контрастирующей с атмосферой советских пивбаров. Главным в такого рода поездках становилось трудноуловимое ощущение возможности иной жизни. Жизни, сулящей яркие краски и не вполне понятные светлые перспективы. Конечно, во многом это была греза, оборотной стороной которой является самообман. Но для семидесятника, который, в отличие от шестидесятника, никаких иных грез уже не имел, такого рода самообман становился фактором, во многом определявшим становление личности. Нам всем нужно мечтать и видеть впереди что-то светлое. И если этим светлым не может оказаться «грядущий» социальный строй, мы волей-неволей начинаем грезить строем «прошедшим». Особенно когда оказывается, что он совсем не прошедший, а очень даже сегодняшний, современный. Очень даже эффективный, успешный и жизнеспособный.

В капиталистическом мире мне до падения СССР побывать не довелось. Но, по воспоминаниям Михаила Германа, нетрудно представить, как могли бы формироваться мои грезы в Париже или Брюгге. Вот его французское впечатление (1972 год). Хозяйка кафе встречает посетителя: «Садитесь туда, к окну, мсье. Там вам будет спокойнее писать» [Герман 2000: 513]. В советском кафе люди никогда не писали писем и вообще вынуждены были быстро освобождать место другому посетителю, если не ели и не пили. Просидеть с чашечкой кофе часик-другой в СССР можно было лишь у себя дома. А вот бельгийское впечатление Германа (1969): «В вестибюле недорогой, но респектабельной гостиницы я увидел кресло, видимо ненадолго оставленное неким постояльцем. В кресле спокойно и уютно лежала книга, заложенная очками, и трубка, пахнущая еще не остывшим сладко-горьким табаком. В этой гостинице просто жили» [там же: 486]. Не знаю, как прореагировал бы на это нынешний молодой читатель, а я очень хорошо почувствовал шок, испытанный автором мемуаров. Жить не по прописке, не по месту работы, не в навсегда отведенном тебе уголке мира, а в отеле понравившегося города. Просто жить, почитывая книжку и покуривая трубку. Наслаждаться иным миром без суеты. Никуда не спешить. Не торопиться увидеть все памятники, а спокойно впитывать культуру меж чашечкой кофе и умиротворенной прогулкой вдоль старого канала.

Добавим к этому парижское впечатление Андрея Кончаловского. У сына гимнотворца обнаруживаются чувства, не свойственные человеку, который должен гордиться нашим строем. «Я поднялся наверх в свой дешевый мансардный номер, открыл балкон. Напротив, на балконе такой же мансарды горничная в белом фартуке, белой наколке чистила медные ручки. Слезы навернулись от вдруг нахлынувшего чувства. Значит, есть еще в мире горничные в белых фартуках, начищенные медные ручки, мансарды – то, что исчезло в России со времен Чехова!» [Кончаловский 2006: 162].

Белый фартук, забытая трубка, красный трамвай, столик кафе – элементы культурного пазла, из которого конструировалась другая жизнь. На исходе советской эпохи жизнь эта представлялась далекой и малореальной, поскольку трудно было поверить, будто СССР когда-то развалится и железный занавес рухнет. Но нереальный мир, увиденный к западу от занавеса, был соблазнителен, тогда как нереальный мир коммунистической мечты уже не мог рассматриваться в качестве альтернативы серой советской жизни. В общем, когда старый режим все же рассыпался на куски, энергично входящие в жизнь семидесятники имели четкие представления о том, какого будущего они хотят.

Когда на эстраду хлынули песни нового поколения, мечта о «мире внутри цветной открытки» сквозила со всех сторон. Семидесятников манили не подмосковные вечера, не Вологда-гда-гда-гда-гда и не даже Беловежская Пуща на границе с Польшей. А «Парамарибо – город утренней зари»: «Я знаю, ждет меня по-прежнему твой пляж золотой // И камни белые твоих площадей. // Но я боюсь, что никогда я не увижусь с тобой – // Сказочной мечтою своей». Или еще печальнее: «Гудбай, Америка, о-о, // Где я не буду никогда. // Услышу ли песню, // Которую запомню навсегда?» В Италию, правда, семидесятнику удалось попасть, но как тяжело расставаться: «Мы с любовью прощаемся. // Наша песня допета. // И над нами склоняется // Поздний вечер в Сорренто». Удалось попасть и в Англию, но с тем же концом: «Лондон, гуд-бай. // Лондон, прощай, я здесь чужой. // Лондон, гуд-бай. // Лондон, прощай. Пора домой».

А вот Лайма Вайкуле бросила грустить и преодолела железный занавес. Теперь по ее песням можно изучать географию. «Я вышла на Пикадилли». «Акапулько». «В заброшенной таверне» (не в пельменной ведь какой-нибудь!). И особо пикантная «Моя мама, моя мама едет к нам из Амстердама». Почему из Амстердама? Как попала туда мама простой советской женщины? Непонятно. Но чувствуется, что, если уж мама запросто едет из Амстердама, значит, границ вообще не существует. Для Леонида Агутина их тоже не существует. Его босоногий мальчик танцевал тарантеллу (не калинку-малинку!) в каком‑то жарком портовом городе, где прохожие разных кожи, вер и стран сыпали ему разноцветные монеты, а много лет спустя приехал туда на «белом шевролете». Жанна Агузарова гостила в Чудесной стране, где «плещутся рифы в янтарной волне». А вот еще Филипп Киркоров с «Римской полночью»: «Раннее утро в соборе. // Где-то вверху, в витражах // Санта-Мария Маджоре // В красно-зеленых слезах». Наверное, не случайно поиски любимой происходят в одном из римских храмов, а не в Успенском соборе Кремля, куда ранним утром