Кто победил СССР. «Хиппи» или «яппи»? Поколение семидесятников между свободой и потреблением - Дмитрий Яковлевич Травин

О том, что случалось с нарушителями, мы узнаём из мемуаров модельера Ирэн Андреевой, которая была во Франции примерно в то же время, что и Герман. «На второй день, еще в Париже, после ужина было объявлено собрание. На повестке дня: поведение мое и моей подруги. Староста (была и такая должность в группе), главный художник нашего института, слегка смущаясь, сказал, что на нас поступили жалобы. Он предоставил слово жалобщицам. Одна была возмущена тем, что мы сразу накупили заграничных сигарет и повсюду курим. Кроме того, мы заказываем за обедом и ужином вино и демонстративно его пьем. Другая обратила внимание, что мы накупили жевательную резинку и демонстративно ее жуем. Третья задала прямой вопрос: где и когда мы успели уже „отовариться“ роскошными халатами? Вывод: мы ведем себя нескромно, вызывающе, стараясь выдать себя за француженок» [Андреева 2009: 170–171]. Разнос не имел последствий, и Андреева еще несколько раз съездила за границу. Но когда ее насильно укладывали спать в одиннадцать часов вечера, тайком сбегала и расслаблялась в ночном клубе. В итоге добегалась. Как-то раз, собравшись в Финляндию, она пришла на выездную комиссию и увидела в руках председателя листок – явное указание завалить. И началось. Что это вы в моду пошли, не лучше ли на фабрике поработать – а то я своему внучку ботиночек купить не могу? С мужем, кстати, почему развелись? [там же: 186, 198]

Сохранились сведения о том, кто доносил на туристов. В составе тургрупп ездили кадровые сотрудники КГБ (изредка), их агенты (гораздо чаще) и так называемые доверенные лица (чаще всего). Наиболее подозрительных туристов специально селили в один номер с «доверенным лицом», чтобы надзор был круглосуточным. Исследователи обнаружили такие примеры нарушений, чреватых запретом на поездки: «ходила в брюках», «заводила ненужные знакомства», «выражали ненужные восторги», «обменивались адресами» и т. п. Одна туристка в пражском ресторане громко хохотала и продолжала это делать даже после сделанного ей замечания. Некоторые же совершали поистине «ужасающие поступки». «Туристка из Саратова С. во время круиза по Дунаю злоупотребляла спиртными напитками и уединялась с туристами из капстран в каютах», «Туристка из Горького П. уже в вагоне поезда завела знакомство с поляком, не ночевала в купе, объяснив, что якобы стояла всю ночь в тамбуре». И наконец, «жутчайшее преступление»: «Преподаватель вуза при посещении художественно-исторического музея Австрии проявила беспечность, недисциплинированность – самовольно оставила группу и отсутствовала 28 минут. Свой поступок она объяснила тем, что „изучала произведения Тициана“» [Орлов, Попов 2016: 211–250]. Эти выписки, впрочем, относятся в основном к 1960‑м годам. В дальнейшем туристы получали больше свободы.

Гроссмейстер Виктор Корчной так описывал примерную схему отказа в праве на выезд шахматистам, игравшим в международных турнирах: «А вот вы в 1961 г. в ФРГ женщину в кино пригласили, а вот на следующий год в казино играли. А в 1963 г. вы, говорят, много выпивали в Югославии. Как же мы вас можем за рубеж посылать?» [Корчной 1992: 30–31] Ясно, что посылать сильных игроков было в интересах властей. Но когда потенциальных победителей оказалось много, контролеры могли выбирать: кого поощрить зарубежной поездкой, а кого наказать за нелояльность. Примерно так же обстояло дело с артистами. Посылать надо, но непослушных можно наказать. Олег Табаков, побывав в Праге после Пражской весны, встречался с «контрреволюционерами». Донос на него от чешских «революционеров» пришел аж самому Брежневу. Дело рассматривали в райкоме КПСС, где члены бюро один за другим стали произносить грозные речи, полагая, что проступок артиста заслуживает расправы. Но первый секретарь вдруг повернул в иную сторону, решив простить Олега Павловича [Табаков 2000: 252–254]. То ли нравился ему этот артист, то ли сработали какие-то закулисные маневры заступников Табакова.

Михаила Германа при очередной поездке за рубеж почти завалили вопросом о причинах недавнего развода. Внутри СССР к отношениям мужа и жены государство относилось толерантно – при необходимости разводило, но при выезде за границу это уже не считалось личным делом человека. Спастись удалось лишь тогда, когда умные люди растолковали «куратору группы», что Герман – кабинетный ученый и жена с ним скучала [Герман 2000: 460]. Но в некоторых случаях не спасало ничего. В СССР существовал даже специальный термин – «невыездной», то есть человек, которого не выпустят за границу ни при каких обстоятельствах. Например, Георгий Мирский – один из крупнейших ученых-международников – мог ездить лишь в соцстраны, но вплоть до перестройки ни разу не бывал ни на Западе, ни даже в тех государствах, о которых писал свои книги, – в Египте, Ираке, Бирме, Бразилии. Причина? Отказ сотрудничать с КГБ [Мирский 2001: 169, 173]. Другой крупный ученый, Яков Певзнер, чьи труды о Японии переводились самими японцами и издавались на нескольких европейских языках, первый раз увидел Токио и Киото лишь в 1988 году, когда ему стукнуло уже 77 лет [Певзнер 1995: 11, 15]. Борис Федоров (будущий министр финансов России), работая до перестройки в Госбанке СССР и отвечая за анализ финансов Англии и Финляндии, ни разу ни в этих странах, ни в других не бывал. Лишь на три дня его как-то отправили в Венгрию [Федоров 1999: 12].

Иногда человек становился невыездным из‑за того, что «провинился» перед советской властью. Например, Владимир Осипов – корреспондент «Известий» в Лондоне – написал книгу о британском обществе, которая не понравилась в ЦК КПСС. Журналист не только потерял работу, но вообще утратил право на получение выездной визы. Ему, правда, предоставили возможность реабилитироваться написанием статей против Андрея Сахарова, ставшего тогда диссидентом, но Осипов внезапно умер от разрыва сердца в возрасте 49 лет [Wolfe 2005: 125–126].

Профессор Николай Добронравин – петербургский востоковед – рассказывал мне, что в советское время на кафедре африканистики Ленгосуниверситета (ЛГУ) из восьми сотрудников лишь двое сами бывали в Африке. Так же обстояли дела и на других кафедрах. Один специалист по Таиланду, в четвертый раз получив отказ, грустно пошутил: «Может, этой страны вообще не существует?» [Добронравин. Интервью]

Но все ограничения существовали лишь для простых граждан. Для номенклатуры выезд был значительно упрощен. Некоторые не вылезали из‑за границы, используя все имеющиеся возможности для получения командировки. Вот, например, история Дмитрия Мамлеева. Он долго работал первым заместителем главного редактора «Известий» (пост, сопоставимый с постом крупного аппаратчика ЦК КПСС).

Никогда, отправляясь за рубеж, я не проходил комиссии: кто-то наверху принимал решение, и никаких вопросов ко мне не возникало. А тут вдруг раздался звонок из Фрунзенского райкома партии с приглашением прийти к секретарю. Он оказался новенький, молодой; посмотрел на меня испытующим взором.

– Значит, вы едете в Израиль… Разрешите поинтересоваться, с какой целью?

Я чуть не расхохотался, но сдержал себя и, глядя ему в глаза, ответил:

– Вот вернусь – спрошу там, – указал пальцем наверх, – и, если разрешат, доложу.

Секретарь опешил – не знал, что ответить [Мамлеев 2008: 373].

Не правда ли, любопытная сцена? Секретарь райкома не разобрался в партийной иерархии. Мамлеев по рангу был выше его и с удовольствием поставил на место зарвавшегося номенклатурщика. Если бы секретарю подобным образом ответил обычный человек (в том числе профессор, специализирующийся на изучении Израиля), то никогда больше ни в какую страну не попал бы.

Артист Лев Дуров однажды должен был ехать за границу для съемок в фильме «Семнадцать мгновений весны». Но выпендрился при ответе на дурацкий вопрос члена выездной комиссии, попросившего описать вид советского флага: «На черном фоне белый череп с костями. Называется „Веселый Роджер“» [Дуров 2008: 128–129]. В итоге